Антония Байетт - Обладать [litres]

У тебя есть дочь, которая живёт и здравствует, и вышла замуж, и родила чудесного мальчика. Посылаю тебе её фотографию. Ты сам увидишь — как она красива — и как похожа (частенько думаю я) на обоих своих родителей, ни одного из которых она за родителя не знает.

Вот как легко всё изложилось на бумаге — конечно, не легко, но по крайней мере несложно. Но какова история событий? Ведь сказав тебе главную правду, я должна сообщить и все обстоятельства, — может быть, и себе самой я должна наконец всё сказать начистоту. Да, я совершила по отношению к тебе грех — но были причины…

Поскольку История — История рода людского — это прежде всего суровые факты, а ещё, разумеется, страсть и живые краски, которыми её наполняют люди, — постараюсь изложить тебе хотя бы факты.

Когда мы с тобою расстались, я уже знала — хоть и не наверное, — что последствия будут… такие, какие они были. Мы договорились — в тот последний чёрный день — покинуть, оставить друг друга и никогда уж ни на миг не оглядываться назад. И я твёрдо вознамерилась соблюдать со своей стороны этот уговор — что бы ни случилось — ради собственной гордости, да и ради твоей тоже. Я сделала приготовления — ты не поверишь, какую холодную расчётливость пришлось мне проявить, чтоб уехать; я подыскала место, куда удалиться (знаю, потом ты его обнаружил) и где я сама, и никто другой, отвечала бы за нашу судьбу — ребёнка и мою… Я заранее обсудила дело с единственной живою душой, чью помощь я допускала, — с моей сестрой Софией, и она вызвалась быть мне пособницей во лжи, в хитрой затее, которая больше пристала романтическому роману, нежели прежней моей тихой и обыденной жизни, но ведь, как известно, Необходимость изощряет ум и усиливает решительность, — вследствие всего этого наша дочь была рождена в Бретани в монашеской обители и затем привезена в Англию к Софии, которая приняла её и воспитала как собственную дочь, как мы о том с ней договаривались. Хочу тебя заверить, что София любила и лелеяла её, как собственная мать не могла. Она выросла на свободе в английских полях и вышла замуж за кузена (хотя на самом деле он ей никакой не кузен!) и проживает в Норфолке — супруга весьма уважаемого сквайра и весьма пригожая собою.

Сама я проживаю у Софии — почитай, с того времени, как мы виделись с тобой в последний раз на спиритическом сеансе у миссис Лийс. Ты был тогда исполнен гнева, ярости, но и мои чувства были под стать: ты сорвал повязки с моих ран душевных, и я, как это свойственно женской натуре, решила отыграться: пусть и он пострадает по моей милости, раз бо́льшая часть страданий в этом мире приходится на нашу женскую долю и мы тихо несём этот крест. Когда я сказала тебе: «Ты сделал меня убийцей!» — я подразумевала бедняжку Бланш, чей ужасный конец по сей день является для меня источником душевной муки. Ты же подумал — о, я это прекрасно видела! — что я говорю с тобою, как Гретхен с Фаустом. И тогда я решила — с мелкой холодной мстительностью, проистекшей от моего тогдашнего телесного и душевного нездоровья, — что ж, пусть так думает, коли знает меня столь мало, и пусть подобными мыслями истерзает свою душу. Женщины во время родов кричат неистово, восставая против, как им кажется, виновника их муки, в ком минутная страсть, быть может, и не оставила долгой памяти и, уж во всяком случае, не привела к губительному потрясению души и тела — так я думала тогда! — теперь я поостыла. Теперь я состарилась.

Нет, ты только подумай: я сижу почти безвылазно в своей башне, как есть старая ведьма, сочиняю вирши с разрешения моего неотёсанного зятя сэра Джорджа, завишу от других (в денежном смысле, чего никогда не ожидала), например от сестриного благосостояния, — но, однако же, пишу тебе о событиях давно минувших дней так, словно всё было только вчера, и мне уже снова грудь стискивает раскалёнными обручами, от гнева, от досады и от любви (к тебе, к моей милой Майе и к бедняжке Бланш.). Но между вчера и сегодня — годы и годы, и ты серьёзно болен. Я желаю, чтобы тебе стало лучше, Рандольф, и шлю тебе моё благословение, и прошу у тебя тоже благословения и прощения, если оно возможно. Ведь я всегда знала — кому, как не мне, было знать, — что у тебя великодушное сердце и ты позаботился бы о нас — обо мне и о Майе, — но меня мучил тайный страх — вот когда оно всё выплывает наружу, но от Правды, мне уже, видно, не отвернуть, — понимаешь, я боялась, что ты захочешь забрать её, ты и твоя жена, забрать её себе насовсем, а она была моя, я её выносила — и я не могла её отдать, — вот я и спрятала её от тебя, а тебя от неё, потому что тебя она бы обязательно полюбила, у неё в сердце есть вечное незаполненное место, которое твоё по праву. Господи, что же я наделала?