Антония Байетт - Обладать [litres]

— Что за переписка? Любовная? — спросил Эван.

— Самая что ни на есть. Но там много и всяких литературных выкрутасов. В те времена принято было писать длинные письма.

— А кто эти двое поэтов? — осведомилась Вэл.

— Один Рандольф Генри Падуб, мы его, помню, проходили в школе, я ни строчки понять не мог. А другая — поэтесса, о которой я вообще прежде слыхом не слыхивал. Кристабель Ла Мотт.

— Письма обнаружились в Линкольншире? — спросила Вэл с почти утвердительной интонацией.

— Ну да. Я сам живу в Линкольне. Значит, вы в курсе?

— И с этим как-то связана доктор Мод Бейли, — ещё более уверенно продолжала Вэл.

— Ага. Все её почему-то разыскивают. Но она как сквозь землю провалилась. Поди, отдыхает где-нибудь. Сейчас лето, сезон отпусков. Учёные — тоже люди. Она, кстати, и нашла эти письма.

— Я жила раньше с человеком, который изучал творчество Падуба… — сказала Вэл и тут же остановилась, сама изумясь лёгкости, с какой перенесла отношения с Роландом в прошедшее время.

Эван нежно прикрыл её ладонь своей ладонью и подлил всем ещё шампанского. Потом сказал:

— Если это письма , то, наверное, уже возник сложный вопрос с правами собственности и с авторскими правами.

— Профессор Аспидс, англичанин, подключил лорда Падуба. У лорда авторские права на большинство бумаг Рандольфа. Однако у американца, профессора Собрайла, в собрании находятся оригиналы практически всех других писем, да и самое полное издание писем Падуба — под его редакцией. Так что его претензии тоже не лишены оснований. Оригиналы найденных писем, по-видимому, принадлежат моему клиенту и его жене. Хотя нашла их Мод Бейли. Нашла в той комнате, где жила старой девой и где умерла от старости Кристабель. Письма были как-то хитро спрятаны, в кукольной кроватке, что ли. Наш клиент ужасно негодует, что Мод ему не сказала, какую кругленькую сумму эти письма стоят.

— Может быть, она не знала?

— Может быть. У всей этой честной компании к ней немало вопросов. Быстрей бы она возвращалась.

— Едва ли она скоро пожалует, — сказала Вэл, переглянувшись с Эваном. — У неё, похоже, есть причина скрываться.

— И даже не одна, — улыбнулся Эван.

До этого дня Вэл не приписывала исчезновение Роланда ничему иному, кроме как любовному увлечению. Тогда, по горячим следам, она в порыве ярости позвонила Мод Бейли домой, и некий голос с сочным американским акцентом объявил ей, что Мод в отъезде. «Куда же она уехала?» — спросила Вэл. Голос ответил, с некоторым удовольствием, но и с досадой: «Не знаю, она мне не докладывает». Вэл стала жаловаться Эвану, тот сказал: «Не очень-то он тебе был и нужен. Ведь у вас всё закончилось?..» — «А ты откуда знаешь?» — вскричала она сердито, на что Эван спокойно ответил: «Я уж несколько недель за тобой наблюдаю, оцениваю разные улики, на то я и юрист…»

Так вот и вышло, что она вместе с Эваном остановилась в этом доме при конюшнях. В часы вечерней прохлады они прогуливались по двору; двор тщательно выметен, всё в нём исполнено порядка; из ближних дверей конюшен выглядывают длинные морды с большими влажными глазами и, грациозно наклонясь, бережно берут мягкими морщинистыми губами с руки яблоко, у лошадей огромные, но вовсе не опасные зубы — зубы вегетарианцев… Приземистый кирпичный дом утопает в глицинии и ползучих розах. Кормят здесь необычайно плотно, на завтрак подают тушёные почки, яичницу с ветчиной и грибами или рыбу с рисом и овощами. Спальня — обставленная старинной, основательной мебелью, убранная со вкусом, но весело и пышно, — как в пене утопает в розовом и кремовом ситце обивок и драпировок… Вэл и Эван предавались любви под кроватным балдахином, словно в пещере с розовыми сводами; за распахнутым окном бродила густая мгла, и шёл оттуда приглушённый ночной аромат роз, будто из неведомого райского сада.

Вэл оглядела нагого Эвана Макинтайра, растянувшегося на постели. Он чем-то напоминал Ревербератора, но в перевёрнутом цвете: вся средняя часть тела у него бледная — от светло-желтоватого до настоящего белого, зато конечности — у жеребца белые! — у Эвана, наоборот, коричневые. И лицо — вполне лошадиное! Вэл прыснула. Потом проговорила:

— «Питайся яблоками, о Любовь, пока твоя пора…»

— Что-что? — не понял Эван.

— Это Роберт Грейвз. Обожаю его стихи. Они меня… воспламеняют.

— И как же там дальше? — спросил Эван с интересом. Он дважды заставил её прочитать всё стихотворение, потом сказал: — Да, это очень хорошо. — И повторил особенно запомнившиеся строчки: