Антония Байетт - Обладать [litres]

— Мы первые, — ответил Эван. — То есть он , наш Ревербератор. Сегодня ему не было равных.

Вэл порывисто обняла Эвана за шею.

— Будем праздновать, — сказал Эван. — Двадцать пять к одному, неплохо. Мы знали, он не подкачает.

— Я тоже на него поставила, — радостно проговорила Вэл, — на выигрыш. Я ещё поставила немного на Дикарку, и на выигрыш и на проигрыш, мне имя понравилось. А на Ревербератора — на чистый выигрыш!

— Вот видишь, — улыбнулся Эван, — как мы развеяли твою грусть-тоску. Нет ничего полезней азартной игры и активного образа жизни…

— Ты мне не рассказывал, что на скачках так красиво.

Стоял погожий, по-настоящему английский день, в какие солнце светит, но не слепит и по самой границе видимости завивается лёгкая дымка, — такою дымкой был теперь подёрнут почти незримый конец дорожки, где вываживали после забега лошадей.

Вэл представляла до сегодняшнего дня, что на ипподроме должно быть гадко, должно пахнуть пивом, окурками (как в тех забегаловках, куда отец, бывало, затаскивал её в детстве, чтобы сделать ставки) — и ещё почему-то опилками и мужской мочой…

Но оказалось, здесь чистый воздух, и всё исполнено радости жизни, и зелёная трава — по траве ходят, пляшут эти восхитительные создания!..

— Не знаю, здесь ли остальная компания, — сказал Эван. — Пойдём поищем?

Эван был одним из четырёх коллективных владельцев Ревербератора: двое юристов и двое биржевых маклеров имели каждый свою долю в этом жеребце.

Эван и Вэл длинным обходным путём прошли к загону победителя: конь, рыже-гнедой с белыми чулками в тёмных струйках пота, ещё перепыхивал, дрожал под попоной и весь курился паром, который смешивался с дымкой. Как восхитительно от него пахнет, подумала Вэл, — сеном, здоровьем, мышечной работой — работой рьяной, но свободной и ненатужной. Она подошла чуть ближе, вдыхая этот запах, — жеребец дёрнул головой и тихонько храпнул…

Эван между тем перемолвился словом с жокеем и тренером и вернулся к Вэл, но не один, а с другим молодым человеком и тут же его представил: Тоби Бинг, один из совладельцев. Тоби Бинг был тоньше Эвана в кости; у него, несмотря на молодость, было очень мало волос на голове: лишь над ушами кудрявилась небольшая русая поросль, а выше начиналась розовая лысина, напоминавшая тонзуру. Одет он был в брюки для верховой езды и повседневный твидовый пиджак, из-под которого, впрочем, посверкивал весьма щегольской, переливчатый жилет. Веснушчатое лицо Тоби Бинга время от времени как-то бессвязно озарялось улыбкой, должно быть от приятных мыслей о выигрыше.

— Сегодня я угощаю ужином, — сказал он Эвану.

— Нет, это я угощаю! Или, по крайней мере, давайте тяпнем шампанского, прямо сейчас, на вечер у меня другие планы.

Втроём, исполненные довольства, они неспешно направились в буфет, взяли шампанское, копчёную сёмгу, салат из омара. Вэл при всём желании не могла припомнить, когда она последний раз делала что-нибудь вот так, просто ради удовольствия, если, конечно, не считать банального похода в кино или в паб.

Она взглянула на программку бегов:

— Клички у лошадей умопомрачительные. Дикарка, дочь Диккенса и Аркадиной. Приятно, что кто-то читал чеховскую «Чайку».

— Мы люди грамотные, — сказал Эван, — что бы ни говорили разные барышни. Взять хотя бы нашего Ревербератора. Отец у него Джеймс Бонд, а матушка Супердрель — кому-то из нас пришло в голову, что от дрели возникает реверберация, и был ещё такой писатель американский — Генри Джеймс, у него есть рассказ или повесть «Ревербератор». Имя лошади должно быть связано с обоими родителями.

— Поэтика лошадиных имён, — произнесла Вэл, объятая бледно-золотым огнём шампанского и благорасположением.

— Вэл увлекается литературой, — находчиво объяснил Эван, решив, что можно представить интерес Вэл к литературе как самостоятельный, не упоминая Роланда.

— Я, между прочим, заделался поверенным по литературным делам, — сообщил Тоби. — Честно говоря, это не моя стезя. Однако я оказался втянутым в настоящую битву — из-за переписки двух давным-давно покойных поэтов. Переписку только что случайно обнаружили. Американцы предложили моему клиенту за оригиналы писем огромную сумму. Но тут вмешались англичане — хотят объявить всё это добро национальной ценностью, — мол, вывозу не подлежит. Стороны смертельно друг друга ненавидят. Встретились в моей конторе, зыркают друг на друга глазами. Англичанин говорит, что письма изменят представления литературоведов всего мира. Но посмотреть пока дали только несколько образцов: мой клиент — старикан с большими причудами, не желает расставаться со своим сокровищем даже под честное слово… А теперь ещё средства массовой информации заинтересовались этой историей. Мне каждый день названивают тележурналисты, газетные репортёры. Наш английский профессор добрался до министра культуры.