Пол Пен - Огоньки светлячков

Я испугался и отдернул руку, боясь, что от ее дрожи затрясется и синтетическая ткань, которой я касался.

На спине папы я заметил две пары царапин, идущих от позвоночника к бокам. Две раны на обожженной коже. Похоже, они совсем его не заботили.

Он бросил клочок бумаги в унитаз и потянул за цепь. Потом еще постоял, пока вода не перестала литься. Он настаивал, чтобы так делали все, необходимо было убедиться, что оставляешь унитаз после себя чистым.

Помню, однажды унитаз сломался, и мы выливали всю жидкость в раковину, а для остального использовали ведро.

Последний булькающий звук стал сигналом того, что бачок заполнился водой.

Отец поправил трусы. Я видел это, потому что опять отогнул угол шторки. Не издав ни звука, прижался к ней носом и теперь видел перед собой лишь белую ткань.

По ту сторону вновь зазвучал голос:

– Я приучаю тебя к порядку, потому что, если не соблюдать правила этого дома, все рухнет.

Мне было непонятно, что это значит.

На краю шторки появились пальцы отца. Он отвел разделявший нас барьер в сторону, и теперь я смотрел прямо на него. В руке он сжимал кусок розового мыла.

– Когда чем-то пользуешься, – приподняв бровь, он перевел взгляд с мыла на меня, – клади на место.

Папа отпустил шторку и положил розовый кусочек в мыльницу. Туда, куда совсем недавно не положила его моя сестра, после того как долго терла в темноте руки, лицо и неизвестно что еще.

– Это ведь несложно, верно? – назидательно продолжал отец.

Я хотел сказать, что его брала сестра, но папа не дал мне времени ответить.

Он фыркнул и задернул шторку. Вода опять полилась в раковину, потом свет погас, хлопнула дверь, и стало очень тихо.

Я посидел в ванне еще несколько минут, уставившись распахнутыми глазами в темноту, потом взял полотенце и принялся вытирать каждую каплю воды, попавшую на раковину, шторку, пол и зеркало.

Надо было сделать так раньше, тогда бы у папы не было повода устраивать мне выговор.

Забравшись в ванну, я устроился поудобнее. Если лежать на боку, поджав колени и обняв подушку, было вполне сносно. Я потянул угол наволочки и принялся теребить наполнитель внутри. Мне нравился этот неизвестный мягкий материал.

И тут я услышал треск сверчка. С каждым звуком дрожь охватывала меня все сильнее.

Я зажмурился и стал думать о светлячках, сидящих в банке за стеной. Я не видел, но был уверен, что они светятся.

Утром пришла мама.

– Ты можешь выйти, – разрешила она.

Я крепко спал, несмотря на то что постель моя на эту ночь была жесткой и неудобной, и решил, что мама разговаривает со мной во сне – я как раз стоял в кухне перед той самой всегда закрытой дверью.

Скрип. Вертикальная полоска света в щели. Она становилась все шире, потом опять раздался голос мамы.

– Ты можешь выйти, – повторила она.

Дверь исчезла, оставляя видимой лишь дверную раму, я смотрел на нее, и лицо мое стало красным от падающего на него света. Так было с моим кактусом, когда я ставил его под солнечный луч в общей комнате. Между моими ресницами танцевали такие же мелкие пылинки, как и над ним. От света щекам стало жарко.

После маминых слов я услышал шум. Его нельзя было отнести ко сну, потому что он был явным и очень знакомым. Это отодвигалась шторка, отделявшая меня от остального помещения.

Свет снаружи ворвался в ванную, и реальность начала вырисовываться перед глазами. От него даже ноге, упиравшейся в холодную стенку, стало теплее. Стоило мне открыть глаза, ослепительно-белый цвет ванны уступил место разливавшемуся желтому.

– Ты слышишь? Можешь выходить, – в третий раз сказала мама и погладила меня по щеке.

Я улыбнулся. Это тепло было приятнее света из сна, о котором я уже стал забывать.

Я потерся щекой о шершавую ладонь. Мамин нос коротко свистнул.

– Спасибо, что принесла подушку, – прошептал я.

– Подушку? – Улыбка исчезла с ее лица. – Я?

Я погладил мамину руку, как и ночью. Складку между двумя косточками. Пятнышко обожженной кожи у большого пальца. Широкий шрам на запястье.

Мама все поняла.

– Ладно, давай ее мне, отнесу обратно в твою комнату. Папа не должен об этом знать.

Она схватила за угол подушки, зажатой между моих ног, и потянула. Я зашевелился, чтобы маме было легче ее вытянуть.

– Папа уже знает, – сказал я. – Он заходил ночью.

Мамины глаза распахнулись, но их выражение было мне непонятно. Щеки стали красными.

– И мне не стоит сердиться из-за подушки, так?