Надежда Кожевникова - После праздника

Рогов нанизывал промах за промахом: кого хотели провести? Что, он завидовал? Да ни капли! Навидался таких вот деток, сынков да дочек, и участь их представлялась ему просто жалкой. Их за уши тянули, по блату, а если и без блата, и не за уши, все равно они сознавали, в чем их подозревают, комплексовали, обнаруживая свою неполноценность, расплачиваясь за собственное везение, за то, что без усилий досталось им. Какая зависть! — смешно! Да он, Рогов, в сравнении с ними куда в более выгодном был положении. Он делал вид, что нисходит к их неловкому вранью, попыткам его убедить, что и для них существуют тягости, сложности, что они, как и он, к самостоятельности стремятся, одалживаться ни перед кем не хотят. Любка даже высказалась, что отца своего любит, чтит, но не во всем, не всегда с ним согласна. Подумаешь, откровения! Сколько же пакостности в этих сладкоежках, которые они мнят чуть ли не шекспировскими страданиями. А все потому, что знают, чувствуют — не удастся оправдаться. Вот Рогов, например, оправдания их не примет. И справедливо. Чувство справедливости тому присуще, кто не имел и не имеет. Сам он, правда, кое-что получил, но не поддался задабриваниям. Нет, он совсем не то, что они.

Закипал и еле сдерживал готовый вырваться пламень. Каждое слово взвешивал, а больше молчал. Знал, что манера такая большее внушает почтение, придает даже некую загадочность, ореол. А люди падки на романтику и в том ее находят, что им до конца не ясно. Открытость же их чаще отпугивает, привыкли друг с другом лукавить, и простодушие, доверчивость воспринимается нередко как глупость.

Словом, при первой встрече Рогов явную победу одержал. И лучше был подготовлен, большие имел навыки. Себя он не выдал, а их раскусил. Они-то, балованные детки, не сообразили, что началась игра в кошки-мышки: а вот я вас цап-царап! — Рогов хохотнул. Тоня удивленно на него взглянула, они как раз выходили из метро.

— Хорошие ребята, правда? — сказала.

— Возможно… — он ответил, не собираясь пока ее разубеждать.

Это стало даже забавно — наблюдать, копить свои наблюдения, подтверждающие его, Рогова, проницательность, а Любка с мужем не понимали, не замечали: избалованность тем еще вредна, что усыпляет тревогу, внушает иллюзию, что всем ты нравишься, всем люб. У Рогова был другой опыт. Он всегда оставался настороже, в полной мобилизованности, а значит, нельзя было его застать врасплох. Даже из суеверия, хорошее, считал, нельзя загадывать, а именно дурное — в него вживишься, тогда скорее обезопасишь себя. Хотя иной раз воображение подводило: измышленная, предполагаемая неприятность уже настроение портила, нервировала, гневила, и то же самое происходило в отношениях с людьми.

Рогов мысленно потешался над глупой безмятежностью благополучных пока сосунков, но, бывало, чувствовал уколы. Они радовались, веселились, сияли улыбками, что, конечно, свидетельствовало об их легкомыслии, но и рождало ропот: почему им все еще хорошо? А вдруг в с е г д а хорошо будет? Недопустимо, непереносимо. Но вдруг дело не только в обстоятельствах, им благоприятствующих?

Самоуспокоение можно было найти, лишь обратившись к фактам, а факты Рогов умел подбирать. Вот Любка — толстая, коротконогая, шумная, характер вздорный, и муж ее, Юра, женился на ней по любви? Пусть другого кого-нибудь пытается уверить. Знаем таких бескорыстных искателей. Хотя выгоду извлекать тоже надо уметь: Юре-рохле и это не по силам. Что остается? Убеждать других, заодно и себя, что он любит, искренне, в самом деле. Слабак, подкаблучник, жене возразить не смеет, прикидываясь деликатным, тактичным. Да Рогов бы живо Любку на место поставил, если бы… ну если бы не ее папа.

Ему приходилось бывать у Любкиных родителей, беседовать со старшим Шишкиным, и Рогов, надо признать, не робел. Никакие авторитеты его не подавляли, он и тут не утрачивал своей зоркости. Никто не безупречен — мысль эта тешила. Не безупречен дом, хлама много, безвкусицы, в отношениях домочадцев тоже все не безоблачно, отнюдь. Как всюду, как везде, и здесь видны изъяны, лезут из всех щелей.

Нет, Рогов никогда не поддавался обольщениям. Заслуги, чужая слава не ослепляли его, не мешали судить критически. Скажем, Шишкин. Крепок, тверд, несмотря на возраст. Репутация, как говорят, безупречная. Но если покопаться, многое можно сыскать. И на данный момент разве нет у Шишкина опасения влияние свое утратить, оказаться отодвинутым новыми силами? Да есть, конечно. Не бывает в человеке полной уверенности в дне завтрашнем; набегают тени, колебания, страх. Так у всех, а, значит, некому завидовать, кто бы куда ни вознесся.