Надежда Кожевникова - После праздника

У нее были безукоризненно ровные, белые зубы, но передние чуть крупней и с щелочкой посредине. «Ты, когда улыбаешься, похожа на крольчиху», — обронил как-то Рогов. У Тони губы прилипли к деснам. Так ведь точно, точно? Только зачем? Она ведь знает, что некрасива, но неужели еще и уродлива?

Они с Роговым х о р о ш о жили, не ссорились. Родители, очистив сберкнижку, квартиру прежнюю разменяли, и Рогову с Тоней досталась прекрасная жилплощадь, рядом с метро, и балкон, и кухня в десять метров. Тоня вот-вот должна была родить. Рогов хотя и с присущей ему сдержанностью, но проявлял супружеское внимание.

Он был предельно самолюбив, никто даже не представлял насколько. Он не позволил Тониным родителям счесть себя благодетелями, упиться своим благородством. Теща было разлетелась, явилась в их новый дом в воскресное утро с пирогами, окутанными вощеной бумагой — Рогов визит этот свел к нулю, а на будущее предупредил: без предварительных звонков, без приглашения — увольте. Мы с вашей дочерью люди самостоятельные, у нас свой дом, своя семья и свои, знаете ли, привычки, правила.

Выражение в тот момент тещиного лица Рогов хранил как почетную свою награду. Да на что она рассчитывала, спрашивается? На заискивания, лебезения? Напрасно. То, что Рогов, женившись, ничего не имел, только доказывало, он думал, его правоту, справедливость его решений. Мещанству, собственническим веяниям он не даст себя закабалить. Ну дали на квартиру, денег на обустройство — и баста. Теперь — полная независимость.

После аспирантуры Рогов устроился довольно удачно — в недавно созданный отдел крупного, влиятельного управления при министерстве. И сумел себя зарекомендовать, внушить коллегам, руководству мнение о себе как о человеке, всего достигшем своими силами. Много ли, мало ли — не важно. Но сам, без всякой поддержки, что импонировало. В людях стремление к идеальному уживается с вынужденностью идти на компромиссы, но как же приятно выказывать искреннюю симпатию, а не лесть; как отрадно видеть, что кто-то сам пробился, пробивается дальше, без протекций, которые, конечно же, отвратительны, достойны всяческого осуждения, но, увы, приходится с ними иной раз мириться, в душе не одобряя, принимать их все же в расчет.

Поэтому Рогову прощали грубости, резкости, агрессивность, находя обоснования им, так сказать, в факторах объективных: в среде, окружении, где он родился, рос и в сопротивлении которым сформировался его характер, не самый, мягко говоря, покладистый.

Рогов, правда, о среде той самой, семье, родителях мало распространялся. И опять же туманные его обмолвки сочувственно воспринимались. Нелегко пришлось парню — к такому общему заключению пришли. И хорошо, и по справедливости, что теперь жизнь его наладилась. Основа крепче бывает, когда замешана не на баловстве и блажи, а на жестоком, колком, болезненном, что пришлось сызмальства пережить.

Впрочем, будь Рогов более словоохотлив, он мог бы слушателей своих разочаровать. Его детство, юность, проведенные в тихом, провинциальном, как раньше говорили, южном городе, не только не содержали в себе примет чего-либо трагического, но своей размеренностью, нормальностью во всех смыслах нанесли бы ущерб его романтическому ореолу.

Он родился сразу после войны, отец его считался влиятельной фигурой, занимая должность в системе коопераций, то есть отвечал за самое насущное, в чем нуждалось, чем интересовалось население: он-то имел это насущное и немножко сверх того. По времени, трудному, послевоенному, речь шла не об излишках. Но, скажем, у Толика Рогова всегда имелась прочная обувка, и холода, голода он не знал. Мать учительствовала, а значит, воспитание детей проводила профессионально, согласно педагогической науке, и дети, их было трое, встали на ноги, закончили вузы, а дальше уж кто как себя проявлял.

Рогов не нарушал сыновних обязательств. По праздникам слал открытки, иногда наезжал. Но старикам с ним было неловко, и, сами стыдясь, они облегчение испытывали с его отъездом. Рогову посещения родителей тоже радости не приносили. Впрочем, как и разочарования. Он выполнял свой долг, а всякие примеси из области эмоций отбрасывал. Ему не было больно, подобную слабость он не допускал. Сокрушаться над тем, что предопределялось жизненной логикой, он полагал ненужной расточительностью. Взаимоотношения с родителями сложились у него четко: когда их не видел — не думал о них.

А вот к положению своему на службе проявлял ревностность, но опасался, как бы самолюбие его не ущемили. Тут он бывал подозрителен до крайности, обороняясь, переходил в наступление, и в ход пускалась, как дубина, его п р я м о т а.