Аркадий Сарлык - Ухожу и остаюсь

— И правда, Илюша, — обрадовался Шурик, — только не обижайся. Ты же мне друг?

Илюша на секунду оторвал взгляд от зеленого супа, взглянул на друга и снова кивнул. Взгляд был не слишком веселый.

— Ну вот и прекрасно! — сказал отец. — Благодари сестру за находчивость.

Шурик и Илюша вместе посмотрели на Соню. Вместе, но по-разному: брат — благосклонно, а Илюша — не поймешь как. Как-то сквозь.

— А я бы и сама не против прокатиться на вертолете! — похвалилась польщенная Соня. — Ни разу не пришлось.

— Зато я тебя, помнится, на верблюде возил. Помнишь ли, под Джезказганом? Сидела поверх поклажи в хойнеке и как их, — отец хлопнул себя по бедру, — в балайке, важная, как персидская царевна.

Илюша представил красавицу Соню на верблюде. Густой грузинский голос пропел речитативом: «И сказала царевна: „А когда придет твоя поклажа…“» Шурик, видимо, подумал о том же, потому что толкнул под столом Илюшу и прыснул скабрезно. И Соня, видимо, подумала о том же.

— То на верблюде! — начала она привередничать, а сама покраснела.

— Давайте глубокие тарелки, — сказала мама. — Шурик, ты опять не доел. Посмотри, как ест Илюша. Бери с него пример.

Шурик недовольно покосился на Илюшину тарелку.

— Потому он и отличник, — решил папа. — У тебя элементарно энергии не хватает.

— Положим, оба дистрофики, — вставила умная Соня.

— Он в школе не завтракает, на велосипед копит, — доложил Шурик.

— Нельзя экономить на желудке, запомни это, Илюша, — сказал отец.

Мама принесла второе. Шурик начал месить котлету вилкой.

— Поторапливайся, Александр! — попросил отец.

Илюша съел свое, выпрямился, сказал спасибо.

— Спасибо скажешь, когда наешься, — возразила мама. — Я же знаю, что тебе мало.

Илюша скользнул взглядом в сторону Сони, сказал тихо:

— Спасибо, я наелся.

— Что-то Илюша портиться начал, — объявила мама. — Раньше таким примером для Шурика был.

— Ну ладно, Анна, оставь мальчика в покое, — сказал папа.

Илюша взглянул на него благодарно, но тот смотрел на сына. Шурик равнодушно ковырял ломтик жареного картофеля.

С четвертого этажа Илюше было видно, как в черную машину сел солидный папа, сзади радостный и тоже солидный Шурик и красивая несолидная Соня.

«И сказала царевна: „А что касается невольниц…“»

— Илюшенька! Проходи сюда, в Сонину комнату, здесь тебе будет удобнее, — донесся голос Шурикиной мамы. — Я тебе настольную лампу включила. Если что понадобится, я у себя. Хорошо? Только не входи без стука. И делай для Шурика чуточку подробней. А перед первомайским парадом папа на облет постарается и тебя взять. Вместе с Софьей, — добавила она лукаво.

Илюша прошел в Сонину комнату. Окна были зашторены. Царил полумрак. На письменном столе уютно светила лампа. Над тахтой висел персидский ковер, на тахте лежала примятая подушка.

«А что касается невольниц… вставай, сними с себя одежду… И Маруф поднялся, и, сняв с себя одежду…»

Илюша подкрался к тахте и приподнял подушку за уголок. Под ней ничего не было. Илюша облегченно вздохнул, пошел и сел за стол.

Отодвинул учебник по латыни. Положил рядом две тетрадки: «Уч. 4«Б» кл. А. Раевского» и «Уч. 4«Б» кл. И. Глюкмана» и задачник по алгебре. Открыл тетрадку Шурика и задачник. Написал: «Домашняя работа. № 384, а) 17—x = 2x—4».

Круглые часы напротив рынка показывали без пяти четыре, когда Илюша подходил к рыночным воротам. Справа от них стоял большой киоск — слесарная мастерская. Илюша подошел, стал смотреть, как женщина внутри вертит блестящий длинный ключ в старом внутреннем замке. Около зеленой фанерной будочки, слева от ворот, похожей на двустворчатый шкаф с окошечком на одной из створок и табличкой «Ремонт обуви» на другой, стояли двое. Женщина что-то спрашивала. Недовольная отошла. Потом мужчина что-то спрашивал.

— Тебе чего? — спросила женщина с замком у Илюши не слишком любезно.

— Ничего, — сказал Илюша, отодвигаясь. Мужчина отошел от будочки напротив с двумя длинными шнурками, которые он держал за концы, как бы радуясь их длине. Илюша подбежал к будке, открыл створку и юркнул внутрь. Здесь было тепло. В углу сухо и красно рдела плитка.

— Илюша, где ты шляешься, такой противный мальчик? Когда ты сделаешь свои уроки? — крикнула ему в ухо горбоносая старуха и накинула крючок. Она говорила с тем неистребимым гортанным акцентом, каким славятся еврейские старухи, всю жизнь прожившие среди русских. — Я должна тебя покормить. Такой мишу́гине холод, а ты ходишь без кэпочки. Если застудишь головку, неслух ты неслух? — она сняла с гвоздя допотопную дерматиновую сумку с тугими боками.