Аркадий Сарлык - Ухожу и остаюсь

Впоследствии я привозил к бабушке школьных, а потом и институтских друзей и обязательно водил их на Вал. Выполняя роль гида, я, помнится, следил, приведет ли он их в благоговейное состояние, подобное тому давнему, моему, а потому раздувал и без того явно преувеличенные и бабушкой, и до нее сведения. Такова судьба многих изустных преданий: в погоне за убедительностью становиться неправдоподобными, но продолжать счастливо жить и развиваться за счет благодарной снисходительности слушателей.

Однажды, в очередной заезд, я рассказал трем сокурсникам, среди которых была одна девушка, легенду, согласно которой Вал был насыпан за одну ночь по тревоге перед очередным нашествием, причем преимущественно шапками. Мой тогдашний друг-соперник, произведя на клочке бумаги блестящую оценку, публично поднял меня на смех (с далеко идущими последствиями: год спустя они поженились). Но что я мог сделать, если шапка — любимое орудие труда, как, впрочем, и оружие русского народа?

Поднявшись с Волги на Вал, я обнаружил, что он сильно изменился, причем не в сторону разрушения, а совсем наоборот. Песчаные склоны, на которых когда-то в ветреную погоду крутились пыльные смерчики, поросли довольно густой муравой, самые древние сосны, раньше кой-где тянувшие голые, неправдоподобно корявые ветви-клешни аж к облакам (говорили — современницы Батыя), исчезли — видимо, представляли опасность для гуляющих. А с ними и главная, по имени Крестовая, дупло которой связывало всякое достойное (в смысле святости) ухо с древним градом Китежем, ушедшим под воду во время богослужения, чтобы не достаться «поганым». Могу поклясться, что мы с бабушкой, по очереди припадая к заветному дуплу, слышали звон.

А что? Поди проверь.

Теперь здесь остались просто пожилые сосны в окружении обильного молодняка, зеленой оравой штурмующего склоны в целях их укрепления. Словом, Вал постигла радостная участь многих национальных реликвий: из свидетеля седой старины он превратился в ее новенький памятник. Пройдя по всей его двухкилометровой длине и миновав часовню, в которой, по преданию, скончался отравленный в Орде князь Александр Невский, я вышел в центр города. Шел одиннадцатый час. У нардома (так назывался дом, где располагался кинотеатр и центральный избирательный участок) стояли в нерешительности несколько человек: идти не идти.

Напротив, у гастронома, что рядом с милицией, толпился народ целеустремленный, ревностно, но пристойно отстаивающий свои права на отдых и не без волнения ждущий лишь какого-то сигнала.

Из их числа отделился один, и я узнал старого дружка Генку Мыльникова. Черный, как цыган, с узким нагловатым лицом, на котором в свое время всякий мог прочесть, что хозяин его — отчаянная шпана, он сейчас казался потертым, укрощенным, даже пришибленным.

— Здорово, Кеша, — очень просто, без шпанских выходок приветствовал он меня, и я сообразил, что не видел его больше десяти лет.

— Здорово, Генка! — сделал вид, что обрадовался, я. — Решил культурно отдохнуть?

Тут он мне тоже обрадовался.

— А как же! Положено. Сейчас как раз начнут давать. Давай вдарим по краснушке, ну и поговорим обо всем. — Говорить-то мне как раз и не хотелось. Чтоб он не расспрашивал, я начал первый.

— Сейчас не могу. Я здесь по делам. Вот освобожусь, постараюсь тебя найти. Ты все там же живешь, у кладбища? Как там малина, еще не перевелась?

Я с ним сблизился классе в седьмом. Однажды летом, переночевав у него на сеновале, мы заглянули на кладбище. Обнаружив, что оно густо заросло белой малиной, я начал жадно огребать мясистые восковые ягоды. Он стоял рядом, и никого больше на кладбище не было.

— Ты что? — спросил я его, радостно жуя. Впервые он выглядел растерянным.

— Как это ты их? — ответил он вопросом. — Она же из покойников сосет.

— Ну и что? — прочавкал я беспечно, окрыленный своим удальством и превосходством. — Пусть сосет — жирнее будет.

Генка содрогнулся. Малины было море, и мне стало жалко, что он не завидует.

— Эх ты, чудак, — сказал я, передыхая, — ягоде все равно, что сосут корни. — А покойники — это отличное удобрение. Видишь, какая сочная? Ну-ка, съешь! Что, слабо?

Я взял его на «слабо» и вскоре раскаялся в этом. Живя рядом, он сделал из кладбища личную малиновую плантацию. С тех пор, когда бы я ни пришел туда, оно выглядело свежеобобранным…

— Что ты? — даже обиделся Генка. — Мы уж пять лет там не живем. Дом-то сломали, а нам трехкомнатную дали. И кладбища этого давно уже нет.