Фёдор Грот - Ромовая баба

Выехали рано утром, погрузившись в страшного вида деревянный безрессорный тарантас, и покатили по длинной, извивающейся среди лесистых гор ахалцихской дороге.

На третьей или четвертой станции после Тифлиса к ним пристал барон Николаи, русский чиновник из гражданской администрации края, следовавший по каким-то казенным делам в Эривань. Рыжий, сухой, ироничный, он прожил на Кавказе много лет. Его присутствие весьма облегчило трудную дорогу: на станциях по одному его мановению им быстро меняли лошадей, в караван-сараях его знали и расторопно обслуживали. К тому же оказался он великолепным рассказчиком, отлично говорящим по-немецки, и занятные и забавные истории его про местные нравы скрашивали им путь до самой Эривани, так что едва заметили они и дивную Араратскую долину, и величественный Эчмиадзин. В Эривани остановились на ночь, и Николаи, напоследок распорядившись в гостинице о пристойном ночлеге для иноземных путешественников и выразив сожаление, что не поедет с ними дальше, откланялся. Наутро же долгое путешествие продолжалось.

К тому времени Гартмут перестал замечать даже духов. А ведь с момента высадки на землю Колхиды зрелище разнообразных призрачных форм самым досадным образом отвлекало его не только от любования видами и наблюдениями за образом жизни местных обитателей, но и даже от разговоров с Грегоровиусом. Тот уже начал привыкать к необычному поведению своего попутчика, неожиданным паузам в разговоре, когда Шоске запинался на полуслове и таращил глаза куда-то в сторону. Это было похоже на тик, и Грегоровиус решил про себя, что его спутник болен какой-то нервной болезнью — воспалительным заиканием или чем еще похуже. Деликатность не позволяла ему выяснить причину этих речевых задержек, поэтому в такие моменты он вежливо замолкал и начинал водить глазами по потолку.

Не то чтобы здешние духи были отличны от тех, что Гартмут наблюдал дома. Просто тут их было очень много, и если в Дармштадте он уже свыкся с кишащими насекомообразными призраками, то здесь обилие животных смущало его и сбивало с толку. Тарантас катился по горной дороге между лесистыми склонами, иногда над нею нависали скалы, и слышался шум горного потока. Местность была совсем дикой. Мелкие птицы тучами взлетали из густого кустарника, на дорогу внезапно выбегали юркие черные кабанчики, и многажды за путешествие довелось молодым путешественникам видеть крупных лисиц, свиней и волков. А меж этими спокойно ходили иные, призрачные их подобия — костяные лисы с клыками, вылезающими из пасти, кабаны со змеиными хвостами, черные волки, одетые в крабьи панцири. Гартмут пытался вспомнить, что это за духи, и не мог — память отказывалась служить, пораженная новым многообразием мира болезнетворных фантомов.

Эти причуды памяти сказывались еще долго после того, как путешествие закончилось, — Гартмут не помнил ни того, как они достигли Тебриза, ни даже того, как, пересекши длинную пыльную долину, въехали в Тегеран — на почтовых лошадях, как любил присовокуплять Грегоровиус. Удивительные тегеранские ворота, изукрашенные изящными узорами, с арками и башенками, точно пришедшие из сказок «Тысячи и одной ночи», оставили Гартмута равнодушным — он едва заметил их. Эта оцепенелость владела им еще несколько дней после приезда — и только потом начал он постепенно оживать и замечать происходящее вокруг.

Германский посланник в Тегеране, барон Густав Адольф фон Шенк цу Швайнсберг, был милый тихий человек с аккуратными усиками, имевший в жизни единственное увлечение — составление генеалогии своего рода, действительно древнего и славного. По образованию он был юрист и долгое время служил судебным чиновником, а дипломатом стал внезапно и по протекции и сразу из кассельского суда низшей инстанции был отправлен в Константинополь. Затем последовали Бухарест, Мадрид, Сантьяго — и всюду барон фон Шенк цу Швайнсберг продолжал кропотливо изучать многочисленные ветви своей родословной, мало вникая в дела посольские, однако исправно появляясь на приемах и раутах. О том, что в посольство прибыл новый переводчик, барон узнал лишь через неделю, когда закончил разбор очередных документов, пришедших из семейного архива. Он вызвал к себе Гартмута и провел с ним быструю и небрежную беседу. Переводчик показался ему туповатым. Проверить его владение персидским языком барон не мог — сам он знал лишь несколько испанских и румынских слов, запавших в его память с предыдущих назначений. Поэтому он отпустил переводчика и сразу же забыл о нем.