Фёдор Грот - Ромовая баба

Профессор Гелднер принял Гартмута с радушием и сразу отметил про себя удивительные лингвистические способности юноши. Персидский тот постигал со скоростью прямо поразительной, а его усидчивость и работоспособность были просто феноменальны. Водились за ним и странности — так, он, судя по всему, сознательно не вступил ни в одну из разношерстных студенческих корпораций, издавна процветавших в Тюбингенском университете. Были среди них общества, объединяющие воинственных сторонников германской идеи, были и кружки безобидных любителей пива. Почти все однокурсники Гартмута примкнули к одной из корпораций, однако сам он не проявил ни малейшего желания стать буршем. Создавалось впечатление, что его не интересует ни политика, ни простые житейские радости. Учеба и персидский язык были его единственными увлечениями, что резко выделяло его из буйной студенческой среды. Казалось бы, это обеспечит ему непростую жизнь и нелестное звание зубрилы. Однако студенты скорее его сторонились, и некоторые, в особенности лихие дуэлянты с багровыми шрамами на лицах, удивительным образом старались его избегать. Это ставило профессора Гелднера в тупик, и он принялся исподволь изучать необычного студента. Выяснил, что большую часть времени вне занятий тот проводит в библиотеке или в общежитии за книгами. Что изредка в одиночку уходит гулять за город и возвращается затемно. Что в групповых попойках не участвует, за девушками не волочится. Гартмут Шоске был странный тип, какие доселе профессору Гелднеру не встречались.

Однако успехи его были колоссальны. Уже через год он читал и говорил по-персидски почти без акцента и знал классическую персидскую литературу назубок. Особенно интересовали его средневековые персидские трактаты по медицине, и уже на второй год он рассказал профессору, что хотел бы заняться их изучением серьезно. Вскорости в университетском сборнике появилась его блестящая статья «Немного о языке „Захира-йи Хорезмшахи” аль-Джурджани», и профессор Гелднер понял, что многообещающего юношу необходимо опекать.

Гартмут не стремился произвести впечатление. Меньше всего он думал об академической карьере. Читать лекции в университете — занятия скучнее не придумаешь. Но и своей будущей профессии он не видел. Его тяготил дар. Как существование обыкновенных людей делает осмысленной их профессия или общественное служение, так дар делал осмысленным его существование. Без него, этого дара, Гартмут был бы ничем. По-видимому, избавлять города от болезнетворных духов было его миссией. Если для этого нужен персидский язык — что ж, он его выучит, и выучит хорошо. Словно средневековый воин, который неспешно готовится к встрече с противником — точит меч, натягивает кольчугу, надевает шлем, так и Гартмут терпеливо набирал свой арсенал — увесистые глаголы, мощные существительные, мелкие, но меткие наречия и междометия. Неспешно и старательно строил он внутри себя здание второго языка, которое собирался использовать в военных целях. Противника своего он знал — встреча с моровой девой ждала его.

Девушки находили Гартмута интересным, но быстро порывали с ним. Он был странным — в самый неподходящий момент вытаращивал глаза куда-то в сторону и становился нервен, начинал что-то быстро говорить, бледнел. А Гартмут после свидания с четвертой или пятой избранницей понял, что духам его выбор тоже чрезвычайно нравился, — и в самый неподходящий момент, в кафе или в саду, где они гуляли, возле дамы его сердца появлялся какой-нибудь паучок, или жужелица, или извивающийся червяк и начинал неторопливо приближаться, ощупывая себе путь ядовитыми усиками. Когда это случилось первый раз, Гартмут превратил духа — это был здоровенный красноголовый клоп — в гугельхупф, однако девушка, за которой Гартмут тогда ухаживал, так испугалась появления на пустом месте черного кекса размером с хорошую тыкву, что вскочила, объявила Гартмута неумным шутником и возмущенно удалилась. Ревниво и бдительно духи следили за ним и пытались найти его слабые места, и Гартмут под этим давлением принял решение оставить ухаживания, хотя бы на время.

Вскоре его осенило, что привычки заклятых своих врагов из потустороннего мира он может использовать против объявившихся у него университетских недругов. Тогда в немецких университетах процветал обычай устраивать мензуры — дуэльные поединки между членами различных студенческих корпораций. Гартмут оставался совершенно равнодушным к славе дуэлянта и совсем не горел желанием заполучить себе на физиономию несколько тех страшных уродующих шрамов, которые бурши почитали за воинские отличия. Поэтому, когда ему пришло первое приглашение на дуэль, он равнодушно отказался, даже не оторвавшись от своих книг. Противник, вызвавший его, — худой горбоносый заика родом из Мангейма по фамилии Кропф, который уже успел заработать себе славу завзятого дуэлянта и потерять в поединках мочку левого уха и изрядный кусок кожи с темени, — страшно удивился такому явному пренебрежению общественным мнением и во всеуслышание объявил Гартмута жалким трусом, позорящим стены университета. Как же удивился Кропф, когда после этого в столовой к нему как ни в чем не бывало приблизился Гартмут Шоске и дружески заговорил. Возмущенный Кропф вскочил и, заикаясь, брызгая на сотрапезников обильной слюной, назвал Гартмута трусом и призвал драться сейчас же, после обеда. Однако тот невозмутимо отказался и удалился, провожаемый дикими ругательствами Кропфа. Наутро повторилась та же сцена: Гартмут быстро подошел к завтракающему Кропфу и сердечно поздоровался с ним, потрепав по плечу. Дуэлянт так изменился в лице, что присутствующим показалось, что его хватит удар. «Шоске!» — остервенело завопил он в спину уходящему Гартмуту. Друзья Кропфа подняли его на смех, и заика поклялся им всеми богами, что сегодня же вечером пустит кровь этому чертову сумасброду Шоске.