Флора Олломоуц - Серебряный меридиан

В новое-старое актерское братство вошли верные друг другу, испытанные и закаленные кочевой жизнью Огастин Филипс, Томас Поуп, Джордж Брайан, Джон Хеминг, Джон Синклер, Уильям Слай, Ричард Каули, Джон Дьюик и непревзойденный со времен Тарлтона исполнитель джиги и специально написанной для него Уиллом роли Фальстафа искрометный, музыкальный, крепкотелый и подвижный Уильям Кемп. Уильям стал пайщиком — совладельцем компании наравне с девятью ведущими актерами под патронажем лорда-камергера.

Следующий 1595 год продолжил череду гастролей. Летом они давали представления в Кембридже и Ипсвиче, работая без отдыха. Необходимо было хорошо заработать и запастись провизией — в Лондоне начались «голодные бунты». Столица все еще переживала истощение после долгих чумных месяцев.

Еще через год на семью Шакспиров обрушилось несчастье. Уильям тогда вернулся из Маркет-Холла в Фаршеме и оживленно обо всем рассказывал Виоле, когда принесли то злополучное письмо. Виола, не распечатав, передала его брату.

— Это от Энн, — сказал он и скроил постную гримасу.

Написанное под диктовку незнакомой рукой — Энн так и не освоила навыки письма — оно, как всегда, должно было содержать отчет жены о хозяйстве, прибыли и убытках и одну строчку о здоровье детей. Он все еще надеялся, что она хотя бы в память об их первых горячих годах возьмет да и научится писать сама и напишет ему что-нибудь ласковое. Вздохнув, он распечатал письмо. Прочитал и стал белым, как мел. Там было не о здоровье детей. Это была мольба, был зов. Со времени написания письма исполнился месяц. Виола смотрела в его искаженное лицо и боялась спросить.

— Ну почему, почему не отправить это срочным нарочным, почему не заплатить вдесятеро!.. Почему…

— Скажи, что? кто?

— Он болеет. Никто не знает, чем. Судя по письму, уже месяц.

Он яростно отбросил письмо, схватил куртку, дорожную сумку и кинжал и вылетел из комнаты. Виола бросилась за ним вниз, он уже завернул к стойлам. Добежав, она увидела, что он отвязывает лошадь.

— Уилл, кто?

— Гэмнет. Месяц назад он был жив. Месяц!

Это был поздний вечер девятого августа.

Одиннадцатого августа Уильям добрался до Стратфорда. В доме на Хенли-стрит было пусто. Он нашел родных у церкви Святой Троицы. В нескольких шагах от нее в могилу опускали гроб с его единственным сыном — Гэмнетом, так редко видевшим его за свою недолгую жизнь и почти ничего не знавшем о нем.

Спустя три дня Виола услышала странные звуки. Обычно все, кто жил в их доме, подгоняли лошадей, сворачивая во двор. На этот раз стук копыт был другим — непривычно медленным, почти шаркающим. Она выглянула из окна. Всадник уже въехал во двор. Это был Уилл. Она сбежала вниз. Под ним была чужая лошадь, он почти не правил ею, а сидел согнувшись вперед так, что спина его изогнулась, как колесо. Виола остановила лошадь, придержала, помогла ему спуститься с седла.

Лицо его было цвета известки. Он хотел что-то сказать и не мог.

Она обняла его и почувствовала, как он всей своей тяжестью повисает на ней.

— Пойдем! Пойдем в дом, — сказала она. — Кивни только, что…

— Его больше нет, — беззвучно прошептал он.

Она отвела его в спальню. Посадила на кровать. Стащила с него одежду, и увидела, что за эти несколько дней от него, и так отличавшегося стройностью, остались кожа да кости. Ей стало страшно.

— Ложись, ложись, малыш.

Она помогла ему лечь. Он весь горел. Сухим, острым, едким жаром, какого она никогда, даже когда имела дело с заболевшими детьми, не чувствовала. Она подняла его волосы на шее и затылке, чтобы не мешали, и посмотрела на свои пальцы. На них был не пот, не дорожная грязь, даже не кожный жир. Это была липкая, желтая, вязкая смола, которая склеивала пальцы и пугала больше, чем охватившая его лихорадка. Позже, стирая его рубашку, она обнаружила на тех местах, где ткань особенно плотно прилегала к телу, следы той же самой кошмарной смолы. Уилл приподнялся на локте и хотел что-то сказать, но она не разобрала его слов. Как только его голова вновь коснулась подушки, он впал в полусон, не отзываясь ни на ее голос, ни на прикосновения.

Виола побежала к Тому Морли с просьбой привести лекаря. Врач, осмотрев Уилла, сказал, что у него полное истощение, причиной которого стало многолетнее перенапряжение и сильнейшее нервное потрясение. Потеря сына сказалась надрывом сердца, о чем свидетельствует искаженный пульс и боли, сокрушившие пациента. Остается уповать на Господа и лучший исход. И еще лекарь сказал, что Уилл выживет, если самое долгое через три дня из тела пойдут чистые жидкости, и он заговорит. Пока Уилл лежал, словно иссохший лист. Испарины не было. Кожа горела, как головешка.