Евгений Каминский - Свобода

—Только не открывайте. Я знаю, кто там!

В дверь продолжали стучать, но Иван Савельевич не сдавался, навалившись на нее своим могучим телом.

—Пусти, Иван Савельевич, это же Любимов. Он там промерзнет до костей, — кричали Ивану Савельевичу мужики.

Иван Савельевич упирался:

—Я знаю, кто там! Не открывайте…

После довольно грубой, с зубовным скрежетом потасовки голодающим удалось оттащить Ивана Савельевича от двери и запустить внутрь трясущегося от холода Любимова. Тот, потирая разбитую скулу (упал с лестницы лицом вниз), испуганно смотрел на безразмерного в своем ватном костюме, пышущего жаром и ужасом гостя и жаловался:

—Чуть не убил меня дядя!

Когда все понемногу успокоилось, как-то само собой выяснилось, что Иван Савельевич неподалеку от буровой только что совершил подвиг: один из голодающих, занимавшийся на буровой описанием керна, молодой специалист, служивший науке в институте лишь первый год и потому еще не успевший познакомиться со знаменитым Иваном Савельевичем (сблизиться они, конечно, могли бы в институтской курилке, но новичок не курил), на полном серьезе предположил, что Иван Савельевич схватился с медведем в рукопашной. Разве не об этом говорила кровь на куртке Ивана Савельевича? Иван Савельевич, не задумываясь, автоматически подтвердил это: да, сразился с тем самым подранком, который столько недель не дает здесь покоя. Правда, Иван Савельевич не мог сказать определенно, что теперь с этим медведем: испустил он дух, весь переломанный бывшим десантником, или же, недобитый, отполз на заранее подготовленные позиции. Иван Савельевич уверял, что все произошло молниеносно, что у него это в крови: «на автомате» ударить нападающего кулаком в голову или повалить ударом ноги в живот… И молодой специалист решил, у зверюги не было шансов выжить. Вот и куртка и кое-где ватные штаны бывшего десантника, заляпанные гнилой медвежьей кровью, это подтверждали.

—Издох! Ну, слава Богу! — радовался он.

—А кто же тогда выл и кричал? — сдерживая улыбку, выразил сомнение буровой мастер, работавший тут уже не один сезон и знавший особенности натуры Ивана Савельевича.

—Вьюга, — усмехнулся один из присутствующих, также отлично знавший Ивана Савельевича. — То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя…

Сбросив с себя ватный костюм, Иван Савельевич попросился к буровикам на ночь, хотя был еще ранний вечер и можно было за какие-то полчаса дойти до лагеря Черкеса. При этом он положил свою вывернутую наизнанку куртку на самые далекие от входа нары, где обосновался новичок Любимов. Любимов попробовал было возмутиться, но голодающие так посмотрели на него, что тот молча снял свой спальник с матраса и раскатал его на полу под чьими-то нарами. Похоже, поступать так Любимову уже приходилось.

В вагончик к буровикам, кажется, никто не рвался и в окошко не заглядывал. Так что Иван Савельевич, между делом уничтоживший на столе голодающих все галеты вместе с двумя банками тушеной свинины (брал банку в руки и, не прерывая своего рассказа, проглатывал ее содержимое), понемногу пришел в себя и теперь мог в деталях описать свою битву с медведем. Он и принялся это делать, не жалея красок, обращая внимание слушателей на некоторые выразительные детали (например, налитые кровью глаза хищника), посмеиваясь над собой в самые критические, самые смертельные моменты схватки и благородно наделяя противника чуть ли не добродетелями. На таком фоне победа Ивана Савельевича над медведем выглядела подвигом. Голодающие вежливо слушали гостя, едва заметно усмехаясь, но рассказчика это не трогало. Даже глубоким вечером, когда все уже, почесываясь, ворочались в своих спальниках, Иван Савельевич продолжал повествовать. Правда, вперемешку с медведем в рассказе уже фигурировали директора заводов, министры, академики и глубокий вражеский тыл… Сердце Ивана Савельевича ликовало: теперь он был героем и ходячей легендой. Так что никакой олененок, принесенный умирающим от голода людям, конечно же, не мог сравниться с роковой схваткой с опасным зверем. Весь этот вечер и еще полночи Ивану Савельевичу мучительно хотелось в туалет, но выйти за дверь и угодить там в лапы недобитому противнику, было по крайней мере мальчишеством. И Иван Савельевич изо всех сил терпел. Только когда каждый здесь по разу, а то и по два сбегал в тундру «до ветру» и вернулся невредимым, Иван Савельевич осторожно спустился на пол.

Терпеть не было сил, но пару минут Иван Савельевич все же простоял у окна, пытаясь разглядеть зарывшегося в снег потенциального противника. Потом, не обнаружив ничего подозрительного, на цыпочках вышел на крыльцо. Посмотрел налево, направо и где-то метрах в ста разглядел «домик». Однако идти до туалета сто метров по открытой, простреливаемой местности — это ли не безумие?! Опасливо озираясь и прислушиваясь к тишине, Иван Савельевич спустил штаны и, присев на порожке, опорожнил изнывший кишечник. Потом воровато спустился по ступеням и, быстро забросав свежим снегом теплую кучу, на цыпочках вернулся в вагончик. Утром всех на буровой поднял Черкес. Узнав по рации о схватке «академика» с медведем, он тут же выехал сюда на своем «болотоходе». Иван Савельевич скромно поблескивал стекляшками, пока молодой специалист, вчера подсказавший Ивану Савельевичу идею схватки человека с медведем, излагал Черкесу суть приключения Ивана Савельевича, убирая уж слишком выпуклые художественные подробности. Кажется, этот добродушный паренек и сам побаивался хищника, поскольку в туалет ходил лишь при свете дня, когда всюду шумели механизмы и люди из бригады незлобно перекрикивались матерными словами.