Евгений Каминский - Свобода

Остров все же не забыл своего медведя.

Давным-давно был гниющий кит, прокормивший медведя и пару десятков его сородичей, теперь — олененок.

Для начала медведь тут же, не сходя с места, съел чуть ли не пол-олененка — ливер и потроха. Потом, не дожидаясь, когда вновь нальется силой, побрел прочь с этого места, держа остатки олененка в зубах, чтобы закопать его где-нибудь в надежном месте. Жизнь уже научила медведя не разбрасываться угощением и думать о завтрашнем дне. Скоро медведь опять пойдет куда глаза глядят, только — заметно повеселевшим. Ведь олененок целиком переместится внутрь медведя, и им обоим будет тепло. Медведь знал, что прежняя сила вернется к нему, кровь вновь будет раздувать его аорту, а глаза хищно заблестят.

Жизнь, которая собралась отправить медведя с этого безнадежного берега к звездам, похоже, передумала. Значит, медведь был ей еще для чего-то нужен.

Для чего-то важного.

Вглядываясь в небо, медведь не очень-то сожалел о том, что его путешествие к звездам откладывается. Слушал ветер и знал, что тот уже гонит к берегу льдины, что ночью мороз сплавит в одно ледяное поле, и тюленю с кольчатой нерпой уже завтра придется продувать во льду лунки, чтобы нет-нет да глотнуть свежего воздуха, и значит, медведь уже завтра сможет полакомиться тюленьей кожей и жиром.

И еще: медведь теперь был уверен в том, что двуногие не дадут ему умереть голодной смертью, что именно ради медведя они разбивают тут свои палаточные лагеря, строят продовольственные склады и носят на помойку теплую оленью требуху…

29

Это был, кажется, уже его шестой полевой заполярный сезон, и Иван Савельевич мог вполне считаться и местным старожилом и ветераном. Овеянный арктическими ветрами и умудренный полевой жизнью, он теперь не всякому тут подавал руку при встрече, считая, что здороваться с ним за руку — это надо еще заслужить.

Входя в палатку или в вагончик полярников, щедро улыбаясь поверх голов, он шел мимо всех недостойных, тянувшихся к нему для рукопожатия, словно не замечая их, к тому, кто был достоин, и демонстративно пожимал руку только тому, достойному. Так сказать, устанавливал иерархию и выстраивал вертикаль.

Один новичок с материка, рабочий, бивший шурфы, щербатый, с колючим насмешливым взглядом, однажды прицепился к Ивану Савельевичу, обидевшись на то, что начальник не пожал ему руку: «Я что, фраер какой-то?».

И тут Ивана Савельевича понесло: на всю тундру закричал он о том, что слишком много чести для какого-то новичка жать ему, хозяину тундры, руку, что не по Сеньке шапка, что вот поработаешь на островах с мое, тогда тяни свою руку… Хорошо еще, что работягу вовремя оттащили от Ивана Савельевича другие работяги, да и Мамалена, к счастью оказавшись рядом, пообещала работяге бутыль спирта, лишь бы только тот не пускал в ход кулаки…

И все же до сих пор Иван Савельевич был не вполне доволен собой.

Дело в том, что за все эти годы им на острове не было совершено ни одного подвига (пытка кислородным голоданием в перекрученном спальнике и поедание гнилой икры — не в счет), не было открыто ни одного плохонького месторождения, даже мало-мальски заметного рудопроявления, одним словом, ничего из того, что позволило бы Ивану Савельевичу с чистой совестью в институтской курилке доставать из кармана капитанскую трубку и, неторопливо раскуривая ее, подтрунивать над внимающей ему молодежью. За все эти годы он не подстрелил и пары гусей, которых на местных озерах кормилось без счету. Что уж тут говорить о мамонте, чей бивень или зуб имелся тут даже у самого последнего работяги. И Иван Савельевич маялся, с завистью поглядывая на своих подчиненных, несущих из тундры то подстреленную дичь, то двухаршинные оленьи рога…

В тот день в лагерь Ивана Савельевича нагрянул вездеход с запиской от Черкеса: тому необходимо было согласовать с «академиком» какие-то вопросы, утрясти некоторые моменты. Весь полевой сезон производственник Черкес и «наука» работали в связке и, как могли, взаимодействовали. Черкеса просило об этом материковое начальство, с опаской поглядывавшее в сторону тестя Ивана Савельевича — грозного члена-корреспондента. Хотя Черкеса об этом не надо было просить. Он насквозь видел Ваню-простоту — крикливого, заносчивого, обидчивого, не приспособленного к жизни за Полярным кругом, но все же любящего свое дело и ради него терпящего все лишения. За одну только эту любовь к делу Черкес был готов опекать пожилого ребенка.