Евгений Каминский - Свобода

По пути сюда-механик водитель подстрелил олененка, которого собирался доставить буровикам, стоявшим неподалеку от базового лагеря Черкеса, — те уже давно сосали лапу, а за Витей там остался карточный долг, который он и собирался отдать олениной. Правда, Черкес запретил механику-водителю охоту, разрешив стрелять только для самообороны, в случае нападения на него хищников, объяснив это тем, что не хочет связываться с охотнадзором, от которого за любого подстреленного здесь рогатого в первую очередь попадет начальнику, то есть ему — случалось, что над островом действительно кружил какой-то вертолет.

Стрелять в оленей мог только… сам Черкес. Естественно, в силу форс-мажорных обстоятельств, когда подчиненные ему люди испытывали недостаток в питании. Все всё понимали, согласно кивали и, отъехав от базового лагеря на расстояние, на котором Черкес уже не мог ни видеть, ни слышать, ни тем более обонять запах сваренного мяса, занимались добычей рогатого. Была в этой позиции Черкеса доля лукавства: очень уж он не любил, когда кто-то, кроме него, успешно охотился. Ну, гусей, которых добывал Пантюха, он еще терпел (тот лучшие экземпляры отдавал Черкесу — платил дань) — ел котлету по-киевски или по-пожарски и нахваливал. Но за оленя мог и наказать деньгами. Попасть к буровикам в тайне от Черкеса Виктору было невозможно. Еще издалека услышав рев двигателя, Черкес непременно вылез бы из палатки с биноклем и лишил механика-водителя премиальных.

С мешками пантюхинского хлеба, ящиками консервов, письмами из дома и указаниями начальства вездеход должен был за неделю навестить несколько дальних выбросов. Однако за неделю только что добытый олененок мог пропасть. Узнав об олененке, Иван Савельевич раскраснелся. Его глаза за стекляшками заговорщически блеснули, и он предложил Виктору свою помощь — взялся самолично доставить мясо на буровую. А уж с буровой он заглянет к Черкесу, чтобы покалякать, показать друг другу материалы, всего ведь по рации не выскажешь — секретные все-таки дела. Кстати, если что, Иван Савельевич берет олененка на себя: скажет Черкесу, что сам подстрелил зверя. Черкес ведь ему — не указ!

Виктор округлил глаза: зачем тебе, Иван Савельевич, таскать такие тяжести (ты и рюкзак-то свой с образцами работяге поручаешь)? Но Иван Савельевич был непреклонен: разомнусь на свежем воздухе, балагурил он, должен ведь и начальник что-то сделать для простых людей, для обыкновенных работяг. Механик-водитель с сомнением смотрел на эту затею: трусоватый и жирноватый Ваня-простота, идущий несколько километров по тундре в одиночку с тяжелым грузом на плечах… Да и не похоже это было на Ивана Савельевича, который здесь никому никогда и ни в чем не помогал, но не потому, что не хотел, а потому, что не умел, не мог, не знал как. Спасибо еще, что при нем всегда была Мамалена, следившая за тем, чтобы Иван Савельевич не потерялся в тундре, не забыл где-нибудь на обнажении карабин, ватную куртку, перчатки, которая и здесь, как дома, готовила ему кашу на сухом молоке, пюре с котлетками и суп с клецками…

Однако Иван Савельевич так горячо настаивал на своем, так задорно хлопал механика-водителя по плечу (мол, что мне, бывшему десантнику, какой-то марш-бросок, ходили и в глубокий тыл всего с парой кусочков сахара в кармане), а Мамылены рядом не наблюдалось, что так и порешили: сколько-то километров проедут в ГТТ, а потом, когда их пути разойдутся и вездеход рванет к дальнему выбросу, «академик» понесет мясо на буровую.

Иван Савельевич сиял: его мечта наконец сбывалась — в памяти буровиков он мог остаться героем, на собственных плечах принесшим людям спасение от голодной смерти. Он уже представлял себе, как вваливается в вагончик, набитый честны`м людом, играющим в очко, и, устало сбрасывая оленя на пол возле буржуйки, изрекает: «Принимай, братва, на свой баланс!» И братва восхищенно смотрит на него: ведь в самый последний момент, когда живот — сами поглядите! — уже прилип к позвоночнику и можно класть зубы на полку, пришел человек с большим сердцем и всех спас от голодной смерти. Сейчас ему было просто необходимо сыграть роль мужественного полярника, внешне грубоватого, но внутри, конечно же, бесконечно доброго мужика, все в жизни повидавшего, все в ней испытавшего и все в ней понимающего. В последнее время Иван Савельевич ощущал дефицит уважения к собственной персоне, но главное, чувствовал, что еще немного, и никто уже не будет воспринимать его всерьез. Даже студенты, проходившие здесь под его началом полевую практику, спорили с ним по любому поводу с непозволительным для своего положения сарказмом и порой — даже не отрываясь от чтения художественной литературы. «Академик» кричал, топал ногами, задыхаясь от обиды, а все вокруг лишь смеялись.