Евгений Каминский - Свобода

Так бывало с ним всегда, когда он пытался себя обмануть, убедить в том, что принятое им решение рационально, и значит, все правильно. Еще в детстве он открыл для себя, а в юности убедился в этом окончательно, что правильно для него зачастую то, что неправильно и порой даже идет вразрез со здравым смыслом. Ведь порой, только выбирая это неправильное, следуя иррациональному, он обретал душевный покой. Но это, выбранное им, лишь на первый взгляд казалось неправильным. Справедливость, к которой он стремился, которая являлась необходимым условием его существования, без которой он задыхался и недостижимость которой не давала ему покоя, была в нем действующей силой с тех самых пор, когда он впервые отделил добро от зла; законом, который можно было бы назвать правдой, если бы только та не находилась в стороне от правды общепринятой, если бы не существовала вопреки ей. Правдой, еще не раскопанный им в себе до конца, но всегда ощущаемой как нечто основополагающее. Вот и «чужая собака» малодушно сорвалась с его языка сейчас лишь для большей убедительности самообмана. Но можно ли обмануть себя?! Только ты начал излагать аргументы, приводить неопровержимые доказательства, убеждая себя в чем-то разумном, выигрышном и даже выгодном для тебя, как в сердце уже ноет заноза: ну и свинья же ты, братец…

Так было с Щербиным и в школе, и на курсе в университете, и потом — в полевых экспедициях и на заседаниях ученого совета. Все вокруг, пряча друг от друга глаза, говорили «да» чему-нибудь отвратительному, но необходимому грозному начальству, смотрящему на тебя в упор, пугающему сдвинутыми бровями, змеиной усмешкой на тонких губах, и это «да» протыкало Щербина насквозь. И, страдая как от физической боли, он говорил «нет». Говорил яростно, доходя порой до бешенства, словно этим коллективным «да» сейчас пытались убить в нем то, главное, еще до конца не раскопанное и не понятое. И горячился, конечно, во вред себе, и всегда потом жалел о сказанном, но ничего исправить не мог. И радовался мстительной радостью, что ничего уже нельзя изменить. Было это ослиным упрямством или формой безумия? И так ли уж он был безумен, когда говорил вопреки всем и всему? Частенько ему при этом бывало страшно. И особенно страшно, когда все говорили «нет», и значит, он должен был сказать «да».

Ему вспомнился последний новогодний вечер в институте, когда он сцепился с Юрием Юрьевичем, тогда еще первым заместителем директора, ведшим этот вечер с микрофоном в руке, накладной бородой и набором армейских шуток. Кат льстил директору, облизывал руководство, превозносил институт со всеми его научными отделами, но потом вдруг открылся оказавшемуся рядом Щербину: доверительно что-то о себе сообщал, чем-то сокровенным делился и все заглядывал Щербину в глаза, словно что-то в них искал. Щербин видел эти глаза — абсолютно трезвые, холодные и оценивающие, и не отвечал Юрию Юрьевичу, лишь саркастически ухмылялся в рюмку. Тогда Кат поменял тактику: заносчиво заявил, что он, Юрий Юрьевич, умнее здесь всех вместе взятых, а эта гребаная наука уже никому не нужна, потому что всем нужны только деньги, деньги и деньги, и что он один знает, как управлять этим институтом, этой богадельней, чтобы деньги всегда были и несчастные ученые мужи не пошли по миру с протянутой рукой. И Щербин попался: возмутился, называл Юрия Юрьевича живоглотом, и в пылу не заметил, что уже держит Ката за грудки, а тот, холодно улыбаясь, глядит на Щербина, разведя руки в стороны, кажется, теперь удовлетворенный такой реакцией на свои слова. А крепко выпивший Щербин, едва стоя на ногах, можно сказать, держась за Юрия Юрьевича, все выбирал момент, чтобы наконец в кровь разбить самодовольную физиономию замдиректора. К счастью, их растащили. Появившийся директор (тогда еще директор) недоуменно смотрел на обоих, не понимая, что может быть причиной такой взаимной ненависти двух интеллигентных людей, а Юрий Юрьевич, холодно улыбаясь и крепко держа рукой плечо вырывающегося Щербина, говорил, что все бывает между коллегами и чего, мол, по дружбе ни скажешь…

31

Ленивое ожидание конца полевого сезона прервала срочная телеграмма Черкесу: тот должен был немедленно лететь на материк по делу, которое не могло быть отложено или перенесено, которое ломало все планы, выстраивая их под себя, а то и вовсе отменяя. Вертолет за Черкесом должен был прибыть уже завтра днем. Последний плановый борт, тот, который ждали только через неделю, и значит, завтра, вместе с Черкесом лететь на материк должны были все. Но Щербин-то не знал об этом, и до сих пор его не было в базовом лагере. Что там, на материке, приключилось — об этом Черкес мрачно молчал. Немногословный, он тут же вышел на связь с пожилым ребенком и попросил того остаться на острове вместо себя, чтобы, во-первых, дождаться Щербина, а во-вторых, подготовить полевой лагерь к зимовке. Через неделю на остров прилетит самая последняя в этом сезоне вертушка от охотничьей артели, чтобы забрать охотника Колю — у того закончился контракт, ну и Ивана Савельевича с Щербиным.