Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Я вступил в Эскивиас с истощенным телом, но с сердцем полным надежд. Мадрид я покидал без сожаления – в последние дни мне стало ясно, что, если я и дальше продолжу бывать в гостеприимной постели Аны де Вильяфранки, дело кончится скверно. Она была хорошей любовницей и вполне удовлетворяла мои мужские нужды, требуя взамен лишь приятной малости – чтобы я утолял ее любовные аппетиты. Но жизнь в таверне не располагала к писательству, учитывая особенно, что немалую долю ее завсегдатаев составляли преступники, отсидевшие в тюрьме, и другие подозрительные личности, для которых ничего не стоило закончить ссору кровопролитием, а порой и убийством. К тому же рано или поздно муж Аны, подстрекаемый чьей-нибудь пьяной репликой, вызовет меня на дуэль, а я уже устал спасать свою жизнь бегством.

Еще одной причиной покинуть Мадрид было желание отдалиться от его беспощадного литературного мира. Впервые за долгие годы у меня были серьезные основания для оптимизма: «Галатею» обещали напечатать весной. Моя неунывающая душа упорно верила, что издание романа принесет мне долгожданную славу и уважение, а также поправит печальные финансовые обстоятельства.

В Эскивиас меня пригласила донья Хуана Гайтан, вдова моего доброго друга и уважаемого поэта Педро Лайнеза, которого я почитал своим литературным наставником. Педро неожиданно умер в начале того же года, и донья Хуана считала, что моего товарища по перу предадут забвению, если его стихи немедленно не собрать и не издать. Я никогда не скрывал своего искреннего восхищения талантом Педро, и донья Хуана (благослови ее Господь!) решила, что кому, как не мне, разобрать стихи ее мужа, в беспорядке оставленные им на разрозненных листах и клочках бумаги, и подготовить их к печати. Педро, этот истинный кастильский идальго, назвал меня своим другом еще в те печальные времена, когда я только вернулся из алжирского плена и едва смог найти в городе пару приятелей, оставшихся со школьных времен. Педро лично представил меня самым талантливым поэтам города и с пылом расхвалил те жалкие несколько стихов, которые я сумел набросать в остроге. Лишь благодаря его рекомендациям я оказался принят в такое достойное, хоть и придирчивое мадридское литературное сообщество.

– Вы можете жить в моем доме в Эскивиасе столько, сколько потребуется, – сказала мне донья Хуана в своей мадридской гостиной, куда пригласила для беседы. – Обещаю оставить вас в одиночестве – работайте спокойно. Наш дом относится к числу тех огромных ламанчских усадеб, где можно годами жить под одной крышей и встречаться лишь по собственному желанию. Мне неизвестно, какое вознаграждение приличествует такому труду, поэтому рискну предложить двадцать эскудо, если вас устроит такая сумма.

Должно быть, мое лицо приняло выражение глубочайшего изумления, потому что донья Хуана сделала паузу и бросила на меня озадаченный взгляд. Ее предложение прозвучало как раз в ту пору, когда жить мне стало не на что, – если не считать милосердных пожертвований Аны. И дело было не только в пустых карманах. Всего пару дней назад, пребывая под воздействием винных паров, Ана обвинила меня в шашнях с одной из разносчиц ее таверны. Я уже собирался переступить порог нашей спальни, когда она бросилась на меня с ножницами. Благословение Господу, что я не лишился и другой руки.

– Молчание означает, что плата вас устраивает? – поинтересовалась донья Хуана. Когда она улыбалась, в ее черных глазах пробегала искра. – Эскивиас – селение маленькое, там живет не больше трех сотен человек, – и, как бы стараясь сгладить возможное неприятное впечатление, она тут же добавила: – Однако тридцать семь местных семейств произошли от наследственных идальго. Также позволю себе заметить, что моя кухарка, донья Петра, готовит великолепное жаркое из кроликов и куропаток, чечевица ее не знает себе равных, а каркамусу расхваливают все, кому выпала удача ее отведать. Вы довольно повидали мир, а значит, наверняка слышали и о нашем непревзойденном вине. Не сочтите за хвастовство, но мой погреб считается одним из лучших в Ла-Манче.

Я не получал столь заманчивых предложений с тех самых пор, как кардинал Аквавива пригласил меня на работу в Рим.

Слова вдовы эхом отдавались в моих ушах, когда я въезжал на муле в Эскивиас. Навстречу мне попались несколько пожилых идальго в богатых, но выцветших одеяниях. Старики прогуливали на поводках белоснежных поджарых гончих. Я проехал мимо прелестной деревенской церкви, возведенной на холме. Ее высокая башня в мавританском стиле отбрасывала тень на всю деревню. Строгие и изящные кипарисы, похожие на перевернутые восклицательные знаки, образовывали вокруг церкви нечто вроде маленького парка.