Хайме Манрике - Улица Сервантеса

И все же меня что-то мучило. Несмотря на оглушительный провал «Галатеи» (к счастью или к сожалению), я больше не мог не относиться к Мигелю как к потенциальному писателю. Сам же я по-прежнему оставался лишь высокопоставленным чиновником.

Пустота часов, которые я раньше проводил вместе с Диего, впервые за двадцать лет побудила меня задуматься о написании романа. Разумеется, не пасторального: этот вошедший в моду жанр мне претил. Меня нельзя было назвать и поклонником рыцарских эпопей. Что до мира плутов и проходимцев, то я его совсем не знал, да и не имел охоты описывать похождения низкородных людей, которых в душе презирал. Однако еще в бытность учеником «Эстудио де ла Вилья», после знакомства с Мигелем и его семьей, меня мимолетно посетила идея книги о расточительном мечтателе, чьи безумные замыслы разорили всю семью. Вдохновил меня отец Мигеля, дон Родриго, который со своими несбыточными устремлениями воплощал один из самых колоритных типов испанцев. Поскольку мой поэтический источник иссяк навеки, я решил вернуться к давнему замыслу. Прежде я никогда не писал прозу, а потому начал с перечня действующих лиц: безответственный дон Родриго; его несчастная жена донья Леонора, дама благородного происхождения, которая безуспешно пытается образумить мужа и сыновей; и дочь Андреа, чья нескромность покрыла семью несмываемым позором.

Спустя все эти годы я отчетливо понял, что Мигель и его отец – просто две стороны одной медали – мечтатель, не сумевший ничего в жизни добиться, и неудачник, не способный перестать мечтать.

Месяц проходил за месяцем, не принося никаких известий. Наконец зимой 1586 года я получил конверт с печатью кардинала Толедо. Внутри было письмо от его высокопреосвященства – написанное прекрасным готическим почерком, на плотной и гладкой золотистой бумаге – с предложением занять пост обвинителя инквизиции вследствие моей «беспримерной любви к Церкви». В иерархии служителей инквизиции, писал далее кардинал, обвинитель занимает четвертое по значимости место. Предполагалось, что я буду руководить расследованиями дел еретиков, обвиняемых в особо тяжких преступлениях против религии, и отчитываться о результатах непосредственно Великому инквизитору. «Так вот какой путь уготовил мне Господь для искупления грехов! – подумал я. – Возможно, это наилучший способ служить Ему – защищая нашу веру и ведя борьбу с еретиками, иудеями и прочими приверженцами дьявола». Впрочем, одновременно меня посетила и другая мысль: теперь, если Мигель де Сервантес снова попытается угрожать моему спокойствию, я смогу отправить его прямиком в ад – откуда он и явился.

По дороге из сердца Ла-Манчи в Толедо путешественник проезжает Санта-Барбару – гору, увенчанную руинами церкви, которая была сложена еще в те времена, когда христиане и мавры бились за власть над Кастилией. Склоны горы поросли белым дубом, желуди которого славятся своим ореховым вкусом. Погожим днем путешественник, рискнувший взобраться на самую вершину, будет вознагражден ярко-голубым силуэтом хребта Гуадаррама на горизонте и видом на виноградники и пшеничные поля селения под названьем Эскивиас; вокруг же него он увидит дикие просторы Сагра-Альты – местности, жители которой в древние времена поклонялись богине Церере. Название Эскивиаса хранит память о вестготах, которые заложили его в незапамятные времена: в переводе с древнегерманского это означает «место на краю мира».

Санчо Панса, мой друг из алжирского острога, первым упомянул при мне Эскивиас. Санчо не уставал восхвалять местное красное вино, с коим не могло сравниться ни одно другое в Ла-Манче, и при каждом удобном случае напоминал, что удовольствие пить его доступно лишь счастливым эскивиасцам и королю Филиппу II. Много лет я гадал о судьбе своего приятеля: погиб ли он от жажды, яда гадюки, зубов льва или волка? А может, его поймали и снова продали в рабство берберийские пираты? Если его семья до сих пор живет в Эскивиасе, мне надлежит навестить их и выказать уважение моему ангелу-хранителю, единственно благодаря которому я перенес первые годы неволи.

У подножия Санта-Барбары большая дорога раздваивалась. Я направил своего мула по узкой тропе и уже к вечеру въехал в селение. Была пора урожая. Навстречу мне то и дело попадались деревенские девушки, которые переговаривались и заливисто хохотали, сидя в повозках, или же вели в поводу ослов, груженных корзинами с зеленым и лиловым виноградом. Грудь, руки, губы, щеки, одежда и особенно ноги ламанчских селянок были пурпурными от сока, а следом за ними тянулся густой аромат виноградного сусла.