Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Абу рассказывал мне и о сокровищах, спрятанных в руинах Медины ас-Сахра – мраморного города-дворца неподалеку от Кордовы, что исчез пять веков назад, оставив в память о себе немногочисленные развалины. В бытность школярами мы нередко прочесывали эту местность в надежде отыскать клад, который, по слухам, был чуть ли не богаче всей сказочной страны Эльдорадо. Нам требовалось несколько часов, чтобы добраться из Кордовы до склонов Сьерра-Морены, где, согласно легенде, некогда стояла Медина ас-Сахра. Увы, наше усердие было вознаграждено лишь парой осколков древней глазурованной керамики. Я носил их в кармане, то и дело катая в пальцах, и грезил о городе, который, если верить Абу, был самым красивым и культурным в Европе.

Морискам запрещалось использовать арабский язык на улицах, однако семья Абу говорила на нем дома. Лейла, сестра Абу, была на несколько лет старше нас. Я хорошо помню ее светлые волосы и золотые глаза, какие часто можно встретить у мавританских алжирок. Иногда женщины собирались потанцевать в своем тесном кругу, а мы с Абу подглядывали за ними. Лейла двигалась с грацией дикой кошки. Ее глаза напоминали миндаль в меду, а изогнутые брови и ресницы были черны, как мех пантеры. Закутавшись в прозрачные покрывала, она встряхивала тамбурином – и передо мной возникали золотые дюны Аравийской пустыни и пышные оазисы, земное подобие райского сада.

Родители Абу были еще бедней моих. Чтобы помочь семье, он подрабатывал после школы в хаммаме, где мальчишки мыли и растирали стариков за горстку мараведи. Порой я увязывался за другом. Передо мной открывался таинственный мир арабских бань. Некоторые были построены еще римлянами и могли похвастаться многовековой историей. Их посетители расхаживали нагишом, нимало не смущаясь друг друга. Уже попав в Алжир, я время от времени тратил несколько монет на посещение хаммама, который напоминал мне о счастливых былых временах. В кордовской бане было три бассейна – один ледяной, другой теплый, словно воды Гвадалквивира в августе, а третий – горячий, точно кипящий на плите суп. Но больше всего мне нравилась парная, где люди то возникали, то таяли в горячем тумане, будто обнаженные призраки.

Впрочем, не все воспоминания о Кордове были приятными. В застенках дворца Мами мои страхи множились, словно личинки на падали. Я никак не мог отвязаться от одного тягостного образа из детства. Мой прапрадед, Руй Диас, первым из рода Сервантесов обосновался в Кордове. На протяжении многих поколений члены нашего семейства славились как сукноделы – вполне обычное занятие для евреев. Мой дед, Хуан Сервантес, унаследовал от отца довольно крупное состояние, которое, впрочем, с годами постепенно оскудело. Его круглые черные глаза неизменно смотрели на мир и всех божьих тварей через замутненное стекло горечи и презрения. Помнится, мать говорила, что у свекра лицо стервятника, вынужденного «всю жизнь кормиться ядовитыми змеями». Еще несмышленым ребенком я жалел бабушку, которой приходилось делить ложе с человеком, буквально источающим ненависть каждой порой кожи. Разумеется, самой частой мишенью для издевок и насмешек становился мой отец. Но ему, мечтателю и сумасброду, было не занимать доброты и веселого нрава. Дед Сервантес не стеснялся прилюдно выражать недовольство сыном, который не сумел стать не то что доктором – даже приличным цирюльником. Наши кладовые частенько пустовали. Мать припасала кости от окорока и потом вываривала их с капустой, луком и солью до белизны речной гальки. В течение многих дней эта нехитрая похлебка была нашей единственной пищей. Сколько раз мать обращалась за помощью к бабушке и сносила насмешки от деда! Однажды он заявился к нам домой во время ужина и принялся порочить сына перед всем семейством: «Ты только посмотри на своих жалких детей! Дикие поросята, одно слово. А твои дочери? В этих лохмотьях они похожи на прачек. Кто их замуж возьмет?»

Шли дни. Мое тело ослабло, дух надломился. Я уже совсем отчаялся, когда неожиданно услышал от Абу:

– Мигель, у меня хорошие новости! Среди людей Мами прошел слух, что тебя скоро выпустят из темницы. Возможно, хозяин захочет взглянуть на тебя перед возвращением в острог, так что давай-ка добавим твоей спине парочку ссадин. Для нас обоих будет лучше, если все поверят, что я сек тебя каждый день. Не бойся, бить буду не в полную силу. Твоей жизни ничего не угрожает.

Однако стоило бичу впиться в тело, я заорал как резаный. Боль была почти невыносимой. Спина мгновенно распухла, кожа стала лопаться. Наверное, пытка показалась бы мне совсем мучительной, не знай я, что ей скоро придет конец. Бич со свистом взлетал в воздух и опускался, а я лежал ничком, истекая кровью, и вдыхал зловоние тюремной земли.