Хайме Манрике - Улица Сервантеса

– По холму поднимаются дюжины людей с факелами! Скорее это маленькая армия, Сервантес. Боюсь, что арнаут Мами отправил на наши поиски янычар.

Всех бросило в дрожь.

– Мы не дадим себя окружить, – решительно сказал дон Фернандито. – Будем драться.

– Надеюсь, ваша светлость не сочтет меня непочтительным, – встрял Санчо, – если я замечу, что в этом случае нас перережут, как ягнят.

– А если мы вернемся в город, нас будут пытать, а потом посадят на кол, – напомнил один из близнецов Инохоса.

– Можно убежать прямо сейчас, – предложил дон Фернандо. – Найдем другую пещеру и переждем там опасность.

Но я понимал, что слишком поздно.

– Нам остается положиться на Господа и молить Его о милости. – Я вспомнил ту ночь, когда арнаут Мами захватил «Эль Соль». – Если нас не убьют сразу, велика возможность, что мы и дальше останемся живы. – И я преклонил колени на холодной земле.

– Есть! – вдруг завопил Санчо, повергнув в изумление всех присутствующих. – Я разбил эти проклятые цепи. Свобода! – И он заковылял к выходу из пещеры, неуверенно ступая сперва левой, а затем правой ногой. Казалось, он уже забыл, как ходить, не приноравливаясь к весу кандалов на лодыжках. – Я ухожу, Мигель. Идемте со мной! Отбежим подальше, а там я разобью и ваши цепи.

– Не могу, друг мой, – ответил я. – Мне следует остаться с этими людьми. Я один виноват, что мы оказались в таком ужасном положении. И почему я только не послушал тебя и связался с отступником? Принять на себя всю тяжесть последствий – единственное, что мне остается.

– Позолотчик обдурил нас всех, а не только вас, Мигель, – возразил Санчо. – Кто пойдет со мной?

– Без проводника и еды ты сразу же погибнешь в пустыне. А если мы будем держаться вместе, есть надежда выжить.

Санчо покачал головой:

– Как говорил мой хозяин, благородный граф Ордоньес, «Sumus quod sumus» [9]. Уж лучше пусть меня съедят берберийские львы, или ужалят скорпионы, или покусают змеи, или разорвут на клочки гиены и волки, но я не собираюсь и дальше терпеть этот голод, холод, унижение и болезни. С меня довольно. Баста!

Я вскочил на ноги, и мы обнялись.

– Наши пути еще пересекутся, – сказал Санчо. – Я в этом уверен. Никогда не забывайте: «Festina lente» [10]. Вы ведь знаете, что это означает?

– Да, – ответил я.

Я бы не поверил, что коротенькие ножки Санчо могут развивать такую скорость, если бы своими глазами не видел, как он припустил вниз по склону. Вскоре его тень совершенно растворилась в темноте североафриканской ночи. Угольно-черное небо усеивали мириады звезд, но луна не показывалась. Я не сомневался, что пухлое тело моего друга еще до рассвета окажется в пасти какого-нибудь дикого зверя.

– Давайте дождемся янычар на холме, – тихо сказал я. – Если мы окажем сопротивление, они убьют нас на месте. Единственная надежда на спасение – сдаться без боя. Может, Господь нас помилует.

Так я и вернулся в порт – по-прежнему в цепях, но теперь еще и со связанными за спиной руками. Много лет спустя я опишу арнаута Мами в «Дон Кихоте» как «заклятого врага человеческого рода». В то время как другие мужчины находили удовольствие в еде, музыке или любовных забавах, этот человек развлекался, сажая пленников на кол, потроша их, отрубая руки и ноги, отрезая языки и уши, выкалывая глаза, насилуя, обезглавливая, подвешивая на крюк, сжигая у столба или подвергая ужасной пытке под названием хазука . Даже турки трепетали перед жестокостью Мами. Чтобы вызвать его ярость, достаточно было неосторожного взгляда или слова, либо того, что показалось ему взглядом или словом, либо же отсутствия оных.

На следующее утро нас доставили во дворец арнаута. Он возлежал на груде львиных шкур, у ног его сидел Позолотчик. Вокруг толпилось множество рабов. Возможно, их позвали в качестве зрителей, чтобы наглядно продемонстрировать, что бывает с беглецами?

– Кто был зачинщиком сговора? – спросил Мами.

Прежде чем я успел раскрыть рот, Позолотчик ткнул в меня пальцем. Предатель бесстрастно встретил мой взгляд. Мне хотелось схватить его за шею здоровой рукой и бить, бить головой о пол, пока узорчатые плитки не покроются кашей из глаз, зубов и мозгов.

– Ахмед, отныне ты мой сын, – сказал Мами Позолотчику. – Я тебя усыновляю.

Эта крыса расплылась от счастья, услышав, что его награда во много раз превзойдет бочонок свиного сала и золотой эскудо, которые обычно полагались отступникам за уличение бывших единоверцев в попытке бегства. Хотя перед глазами у меня отчетливо маячили кровавый крюк и отрезанный нос, я счел самым достойным взять вину на себя.