Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Я знал нескольких богатых пленников, которые согласились бы разделить со мной риск побега и предоставить ссуду в благодарность за посредничество. Первым делом я обратился к дону Фернандо де Канье, бывшему торговцу вином. Он согласился уплатить за меня пятьсот золотых дукатов – при условии, что я верну ему всю сумму, когда вернусь домой и встану на ноги. Я попросил его дать ссуду и Санчо. Дон Фернандо засомневался.

– Нам нужен такой человек, ваша светлость, – решительно сказал я. – Мы пропадем без его находчивости. К тому же всем известно, что Санчо за милю чует еду.

Наконец мне удалось его убедить. Разумеется, я собирался занять невообразимую сумму, но дал дону Фернандо клятву чести, что погашу долг до последнего гроша. Сейчас было не время думать, как я стану расплачиваться. Наше будущее представлялось туманным – так имело ли смысл о нем гадать? Я сосредоточил все усилия на подготовке побега. Я сделался им одержим. Помимо себя, Санчо, дона Фернандо и его сына дона Фернандито, я посвятил в наши замыслы близнецов Инохоса – испанских дворян, обучавшихся живописи в Италии, и молодого идальго дона Диего де Мендьолу, сына зажиточного купца.

С этой минуты любое обращенное к нам слово, любой взгляд, косо брошенный в нашу сторону, становились источником подозрений. Если кто-то из знакомых при встрече не удостаивал нас приветствием, мы сразу же записывали его в потенциальные доносчики. Чем дольше мы медлили, тем больше было шансов, что что-нибудь пойдет не по плану. Мы решили не беседовать между собой в остроге и не собираться более чем по двое. Также мы условились, что все договоренности будут устными – бумага не вызывала у нас доверия, – и что я буду единственным связным с Позолотчиком.

Я впервые в жизни понял, что значит «спать вполглаза». Однажды ночью солдаты ворвались в крепость и арестовали нескольких испанцев. Неужели что-то заподозрили? Возможно, кто-то донес, что в остроге готовится побег, и они искали заговорщиков? Но выказать свои опасения я не мог. Какие бы сомнения меня ни мучили, лучше было держать их при себе. Ни с кем, даже с верным Санчо, не смел я поделиться снедавшей меня тревогой. Напротив, поскольку на мне лежала ответственность за успех побега, это мне пришлось успокаивать всех остальных. К счастью, наутро выяснилось, что арестованные испанцы входили в воровскую шайку.

В том году священный для мусульман месяц Рамадан пришелся на январь. По словам Позолотчика, это было лучшее время для побега. Мы начали приготовления. Первым делом Позолотчик показал мне укромную пещеру в крутом скалистом холме неподалеку от города. Мне она показалась просторной и достаточно неприступной. Семеро мужчин вполне могли спрятаться там и дождаться каравана кочевников-туарегов, которые каждый год в конце января делали привал на римских руинах Типасы, прежде чем отправиться в Оран – испанскую колонию на западе Алжира. Там они торговали оружием, которое сами же и ковали, прекрасными латунными и медными украшениями и разнообразной утварью. Туареги исповедовали особую ветвь ислама и не соблюдали многие религиозные праздники и ритуалы, принятые в Алжире. Позолотчик должен был встретить нас в пещере с лошадьми и провиантом и сопроводить до самой Типасы. Там нам следовало договариваться непосредственно с туарегами, чтобы они позволили нам присоединиться к каравану и взяли под свою защиту. Дон Фернандо согласился оплатить и эту часть авантюры.

В первый день Рамадана алжирцев будил заунывный вой морской раковины, в которую трубили, точно в рог. Сонные мусульмане торопились утолить голод и жажду, прежде чем пробьет четыре часа утра. Остаток дня они соблюдали строгий пост – исключая тяжелобольных. Однако стоило солнцу скрыться за песчаным горизонтом Сахары, как горожане устраивались на коврах и принимались лакомиться роскошными блюдами, припасенными специально для праздника. После дневного воздержания они так набивали животы, что погружались в дремоту. В десять вечера алжирцы снова высыпали на улицу для ночного празднования. Стражники банья не были исключением.

В течение всего Рамадана ночная крепость пылала от множества факелов и ламп в руках горожан. Всюду слышалось пение, звуки гитары, флейт и барабанов. Алжирцы собирались на площадях, чтобы поглазеть на танцовщиц, чьи волнообразные движения наполняли воздух сладострастной истомой. Хлопки ладоней, служившие им аккомпанементом, напоминали мне щелканье испанских кастаньет. Ритмичные звуки плыли над крепостью, поднимаясь к самому небу, и заполняли каждую щель между каменными плитами. Дрессированные кобры заклинателей змей приподнимали над корзинами плоские головы с длинными черными языками и принимались гипнотически раскачиваться в такт флейтам. Стаи детей с воплями и хохотом перебегали с площади на площадь, чтобы не упустить ни одного представления. Казалось, даже рабы были захвачены всеобщим весельем.