Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Дни сменялись ночами. Низкий потолок не позволял распрямиться, мы сидели зажатые в тесноте, как сельди в бочке. Родриго удалось найти местечко возле меня. В дальнем конце каморки было единственное круглое окно, через которое я видел голубые проблески неба и моря. Нужду предполагалось справлять через дыру в полу, но передвигаться было так трудно, что иногда оказывалось легче сходить под себя. В таких невыносимых условиях все сословные различия очень быстро стерлись. Аристократы, священники и идальго превратились в животных, стремящихся выжить любой ценой.

Нашу кровь пили блохи, клещи и вши; по стенам ползали жирные черные тараканы; под ногами шныряли злобные крысы. Нам изредка приносили ведро с пресной водой, и каждый мог выпить по полкружки. Если же ведро пустело прежде, чем кто-то успевал напиться, этим несчастным приходилось ждать, когда ведро принесут в следующий раз. Если жажда становилась невыносимой, мы пили мочу друг друга. Все, что перепадало нам из еды, – отсыревшие сухари, кишащие червями. Мы приноровились есть вшей и блох, которые ползали у нас в волосах, начали ловить тараканов, а иногда до смерти затаптывали крыс, разрывали их на куски и жадно поглощали внутренности.

Женатые мужчины сходили с ума от страха за свои семьи. Все боялись, что их жены и дочери пополнят собой турецкие гаремы, а сыновей продадут содомитам. Одному члену команды удалось сохранить свои четки. «Отче наш» и «Богородица», повторяемые шепотом бессчетное множество раз, несколько облегчали наши страдания. Только молитвы помогали прогнать навязчивое ощущение, что это путешествие прямиком в ад. Те из нас, кому повезло родиться дворянином, могли быть спокойны, зная, что их семьи незамедлительно выплатят требуемую сумму. Но наши с Родриго родители никогда не наскребли бы денег на выкуп двоих сыновей – а скорее всего, даже одного. Какая судьба ждет безрукого калеку? Слуга в доме Мами? Я даже мысли не допускал, что мы с Родриго останемся в Алжире до конца своих дней. Хотя мое положение казалось безнадежным, я твердо решил при первой возможности бежать в Оран – испанский городок на востоке Алжира, – а оттуда уплыть в Испанию хоть на бревне.

Иногда я просыпался по ночам от кошмаров. Вокруг было так темно, а воздух наполняло такое зловоние, что в первую секунду мне казалось, будто я до сих пор лежу на греческом берегу, заживо погребенный под грудой мертвых тел, а то ничтожное количество воздуха, что достигает моих ноздрей, пропитано запахом горелой человеческой плоти.

Отчаяние заразнее надежды. Моя надежда пережить это испытание была эфемерна, но я цеплялся за нее изо всех сил, потому что больше у меня ничего не оставалось. Однажды благородный идальго, который теперь выглядел как обычный кастильский попрошайка, больной и голодный, спросил меня:

– Сервантес, а вы правда поэт?

Я ответил утвердительно.

– Может, вы нам что-нибудь почитаете? Скоротаем время.

Увы, я не относился к числу авторов, которые помнят свои сочинения наизусть. В таком подавленном состоянии я смог воскресить в памяти лишь несколько случайных сонетов моего любимого Гарсиласо де ла Веги, которого в лучшие дни мог процитировать даже во сне.

Вскоре один из пленников подхватил смертельную лихорадку. Глядя, как он испражняется кровью, я вдруг вспомнил слова отца: «Добрая песня прогонит любую печаль». Чтобы скрасить последние часы бедняги, мы с Родриго затянули боевые песни, которые распевали еще перед Лепанто. Сперва больной стонал в агонии, но вдруг затих и прислушался, и выражение муки на его лице сменилось слабой улыбкой. Конечно, наша немудрящая музыка не могла вырвать его из когтей смерти, но хотя бы на несколько минут заставила забыть о скором конце.

Наши тюремщики не потрудились убрать мертвеца, даже когда тот начал разлагаться. Его живот постепенно раздувался, пока однажды ночью не лопнул с громким хлопком, забрызгав всех, кто сидел рядом, остатками внутренностей. Затем тело загорелось. Гребец, проснувшийся первым, завопил и принялся греметь цепями. К тому моменту, когда пираты сбежались на шум, труп уже напоминал обугленную искривленную ветвь. В следующие ночи мы не раз просыпались в холодном поту, крича и дрожа от ужаса. Некоторые принимались душить соседей, приняв их за пиратов; другие впали в детство и звали матерей. Третьи причитали, что на самом деле мы уже в аду, расплачиваемся за грехи. Один из нас, совсем помешавшись, верещал: «Боже, порази меня! Если в Тебе есть хоть капля жалости, пошли мне смерть! Я не хочу завтра просыпаться!»