Евгений Лукин - Три слова о войне

– Свобода! Будем давать свобода!

– Ага, свобода, – согласился Турин. – Ни пройти, ни проехать.

Встреча на селе оказалась бурной. Британца окружили боевики – по-приятельски обнимали, гоготали. Чувствовалось, что это – самый дорогой, самый желанный гость. Из кирпичного особняка, украшенного по сторонам минаретными башенками, вышел рыжебородый чеченец. Пожав британцу руку, распорядился:

– Привести!

Двое направились к сараю, откинули щеколду, выпуская пленника. Турин не узнал своего товарища – впалые щеки, обросшие редкой щетиной, огромные глаза, в которых затаился животный страх. От жизнерадостного офицера, обладавшего точеной выправкой, не осталось и следа. «Глебов, что они с тобой сделали?» – ужаснулся капитан.

Британец протокольно осведомился:

– What is your name? Как звать?

– Хлебов, – прошамкал беззубый рот.

– What?

– Прапорщик Алексей Хлебов.

«Вот мерзавцы! – выругался про себя Турин. – В наглую подсовывают другого». Это встревожило больше всего: а жив ли Глебов? Не прогуливается ли уже по райским кущам?

Нечаянно обмолвился:

– Это не тот!

Пленник обреченно склонил голову. Жирные мухи облипали тонкую кожицу, пропахшую гнилью. Он покачивался, как тростинка, которую вот-вот унесет ветер. Не в силах смотреть, капитан отвернулся. Заметив его сомнения, рыжебородый властно потребовал:

– Так тот или не тот?

Турин вдруг понял, что если откажется от этого человека, то примет на себя тяжкий грех: «Жить ведь потом не смогу – будет по ночам мерещиться, всю душу изведет».

Боевики с интересом наблюдали за происходящим. Не подавая виду, капитан подошел к Хлебову:

– Здравствуй, Леша.

– Вот и хорошо, – кивнул рыжебородый. – Забирай.

Послышался глумливый смех – чеченцы радовались, что сумели сбыть затхлый товар. Британец кашлянул, хотел поздравить с освобождением, но его обступили новые друзья, повели в дом, откуда доносился запах молодого шашлыка и сочной приправы.

Двор опустел. Бойкий пацан, вскинув оплечь автомат, звонко скомандовал: «Вперед!» Его переполняла гордость – отец доверил отконвоировать русских на окраину села.

Шли медленно – Хлебов едва передвигал ноги. За заборами люди занимались хозяйственными делами – чинили упряжь, копались в огородах, варили еду. На чужаков никто не обращал внимания. «Робеют, – догадался Турин. – Опасаются увидеть. Ведь увидеть – значит стать сопричастным».

На окраине пацан показал вдаль:

– Туда! Туда!

Капитан посмотрел на часы, мысленно прикинул расстояние до блокпоста – времени оставалось тютелька в тютельку. Справился у Хлебова, может ли двигаться быстрее? Тот неуверенно пообещал.

– Понятно! Придется делать марш-бросок. С полной выкладкой.

Турин взвалил доходягу на закорки, побежал трусцой. Неожиданно прогремели выстрелы – пацан забавлялся над неуклюжим бегом, паля в воздух. «Ничего, ничего, – подбадривал себя капитан. – Мы еще посмеемся».

Поначалу прапорщик казался легким, почти невесомым.

– Тебя хоть кормили?

– Кормили. Щепоть сухого гороха, корка хлеба… в день.

– Все?

– Все.

– Да, не разжиреешь.

Сырая земля налипала на армейские ботинки большими комьями, и капитан пожалел, что утром, собираясь в путь, не надел резиновые сапоги, прихваченные с собой из Питера. Бежать в них было бы легче – глина к подошвам не так пристает. Но ему хотелось выглядеть перед британцем достойно – все-таки русский офицер.

– В плену давно?

– С мая.

– Работал?

– Бревна таскал… строил блиндажи… в горах.

С окрестных вершин скатывались тяжелые серые тучи, загромождая низкое небо. Турин пересек кукурузное поле, показавшееся бесконечным – с каждым шагом ноша тяжелела, словно пропитывалась сыростью. Решил на пригорке сделать передышку – оттуда до блокпоста рукой подать. Пригорок преодолел с трудом – ботинки скользили, будто смазанные жиром. Поставил прапорщика на ноги. Рукавом вытер пот со лба. Окинул взором простор, открывшийся с возвышенности. Вот кустарник. Вот шоссейная дорога. Вот долгожданный поворот…

На повороте никого не было.

Джип рванул с места – из-под колес полетела грязь. Сергей проводил его глазами: «Ишь расскакался, конек-горбунок». Подошел к своей замызганной колымаге, дотронулся до теплого капота: «Ладушка!» Холодная морось проникала за воротник вместе с тоскою: «Хуже нет – убивать время». Водитель искоса взглянул на боевиков: «Что время? Самого не грохнули бы».