Станислав Сивриев - Теплый лед

Столы, расставленные буквой «П», покрыты скатертями с интендантского склада, тарелки с золотыми вензелями; в вазах пазарский виноград, салат из помидоров и хризантемы в гильзах от артиллерийских снарядов. Унтер-офицеры причесаны, как близнецы в дорогу, а супруги их облачены в ставшие тесными по причине полноты платья из креп-марокена. Стоят вытянувшись и ждут, когда можно будет усесться на пустой стул перед серебряным подсвечником.

Я сделал первый шаг одеревеневшими ногами, но второй сделать не смог. Кто-то слегка дернул меня сзади за рукав. Обернулся, а это подпоручик Мотолов вертит глазами, подавая мне какие-то тревожные знаки. Спрашиваю его взглядом, что случилось, а тот приближается ко мне вплотную и отводит мою руку назад. Болтающиеся резинки подтяжек ошпаривают мне пальцы… Торжественный марш, золотые солнца на медных инструментах, серебряный подсвечник с лентой, безвкусные клипсы, креп-марокен и… повисшие подтяжки! Чудесные подтяжки…

Каварджиклиев стоит, держа руки по швам, и удивляется, почему я топчусь на месте и не иду.

— Прикрой меня, — шепчу я подпоручику.

Приятель закрывает меня. Делаю вид, что с интересом разглядываю на потолке что-то, видимое только мне. Так, глазея, двумя пальцами элегантно подсовываю подтяжки под ремень брюк. Ощупываю полы мундира — ничего не висит. Направляюсь к пустому стулу, стоящему посредине буквы «П».

С подпоручиком мы вместе вели холостяцкую жизнь, знаем друг о друге все, и я начальство ему только внешне. Смотрю на него: танцует с унтер-офицершами, носик его блестит. А я ерзаю на стуле, измученный от почтительности. Когда наши взгляды встречаются, он еле сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. Ну засмейся, ну похохочи! Тот идет, чиркает спичкой и подает ее мне, чтобы я зажег свечи. Спичка играет у меня в пальцах. Ищу огоньком фитиль свечи, а подпоручик говорит мне:

— Начальник, хорошо, что дамы смотрели на твою голову в облаках и не взглянули вниз. Ты мог бы их горько разочаровать…

— Ты деревня, — говорю, — подтяжки — это вещь городская, тонкая…

— Ну-ну, начальник! Девятого сентября гашник победил резинку…

Смеемся оба. Мы молоды и чувствуем себя чудесно…

Выходим на террасу. Осенняя ночь, теплая, приятная ночь. От миндаля на нас веет кроткий ветерок. Звезды старозагородского неба смешались внизу, в долине, с огоньками в селах. Мы счастливы, но сами не ведаем того, что счастливы…

Мы сидим на зеленой скамейке у фонтана перед казармой. Вы, наверное, можете представить себе такой фонтан: бетонное кольцо, затянутое тиной дно, торчащая ржавая труба, над которой журчит и плачет вода. Затоптанная клумба около фонтана огорожена рядком плотно уложенных наискось кирпичей. Какой-то командир полка в шутку назвал этот зубчатый круг «солдатское кружево».

Осень подкралась незаметно, и солнце еще не ушло от нас, и холода не пришли. Плацы залиты солнечным светом, легкие навесы по краям их кажутся близкими. Солдаты находятся далеко, но голоса их звучат совсем рядом. Даже когда разговор прекращается, в прозрачном воздухе звенят его отголоски.

Майор Ахтаров вернулся с границы, а ему все еще чудится, что он едет, что несет его неведомая сила. Он оставил дула в чехлах, уехал от полигонов с потрескавшимися от жары траншеями. Распаханная стерня и поредевшие виноградники проносились по сторонам газика серо-ржавыми полосами. Майор давно проехал мимо, а они все еще стоят у него перед глазами.

Тот, кто близок к земле и людям, носит землю и людей в глазах своих. Это всегда можно уловить по едва заметному движению глаз человека, по блеску зрачков, по улыбке…

Да, друг мой Ахтаров… Лучше бы мне не встречаться с тобой! Тогда не пришлось бы мне молча сидеть перед казарменным фонтаном с облупившейся цементной штукатуркой, копаясь в обсыпавшейся внутри меня штукатурке. Не скрывал бы я своих мыслей, увлеченный изучением «солдатского кружева», потому что эти кирпичи уложены «саблей», как когда-то мог укладывать и я. Не за что было бы мне укорять самого себя, потому что ты, скитающийся по пограничным районам, месяцами не видишь своих детей, а я каждый вечер испытываю радость от безмятежного сна моих ребятишек. Ты строишь дороги для нашей армии, острый щебень впивается в твои потрепанные сапоги, а я слушаю симфоническую музыку и доволен, что могу рассуждать о Рахманинове. Непрерывные дождя стучат по твоему промокшему плащу, ты кричишь, стараясь пересилить ветер, чтобы услышал тебя маленький, растворившийся в промокшей дали солдат, а я наблюдаю через стекло, как опадают на софийских улицах листья каштанов, наблюдаю и переживаю…