Станислав Сивриев - Теплый лед

Когда Гайдаров сумел победить свою судьбу, у него и в мыслях не было служить кому-то примером. Он даже что-то сказал о людях, выдумывающих для себя благородную роль, чтобы превратить ее в упрек другим. Слепой подпоручик с отличием закончил юридический факультет не для того, чтобы изумлять нас. Я видел его научные труды по международному праву, магнитофоны, на которые он диктует свои юридические статьи… И мне захотелось вдруг встать перед выстроенными в каре курсантами и приказать им отдать ему честь. Но мой старый знакомый сидел на стуле в темных очках и синем костюме, далекий от мира, в котором суетились фоторепортеры и громкоговорители перечисляли в точной последовательности знаменательные даты победы.

Кому сейчас есть дело до тактической подготовки одного моего друга, бывшего командира полка? Никому! Но долго еще будут говорить о выжженной на территории казарм траве, о малярах, о насосах для опрыскивания винограда и мешке зеленой краски, с помощью которой этот командир рассмешил целую армию…

Жаркое лето лизнуло раскаленным языком траву и то, что называется полковым парком. На самом деле никакого парка не было, а были пырей, одуванчики и подорожник, опаленные черной оспой. И страшно, и тяжело на душе, а что это за войско с плохим настроением! Спустя день-два в полку ожидалось прибытие комиссии с проверкой. Любая комиссия, когда она пройдет через свежий от зелени район казарм, когда запестрят у нее в глазах цветочные клумбы, огражденные побеленными речными камнями, когда будут попадаться повсюду на плацу щиты из черных досок, а ее очи возьмут в плен противопожарные щиты с конопляными веревками, ведра, ящики с песком и смазанные кирки, любая комиссия зажмурится от удовольствия. Главное в том, чтобы комиссия зажмурилась от удовольствия, остальное — плевое дело!..

Командир полка уважал свой талант перехитрить тех, от кого он зависит. Он собрал бригаду маляров, указал им на обожженный засухой «парк» и сказал:

— Чтобы трава стала зеленой, как в мае…

Маляры развели краску, привязали на спину опрыскиватели для винограда, и сухая трава стала зеленой, как в мае. Но в день проверки прошел ливень. Выкрашенная трава вначале потемнела, потом поржавела, и через плац потекла зеленая вода. Проверяющие офицеры посмотрели изумленно на чудо, догадались, в чем дело, и давай хохотать…

И о моей офицерской службе еще ходят легенды. Рассказывают, как во время приема пополнения новобранцев я вывесил свой портрет над входом в казарму… Что ж, в молодости человеку многое позволено. И почему бы не посмотреть на себя, увеличенного на белом холсте?! А разве лучше было бы, если бы я ни в чем не согрешил? И отшумели бы годы мои до пенсии по казарменным плацам праведно и безлико?..

Когда-то судьба улыбнулась мне: в двадцать три года я командовал полком. С тех пор, о чем бы ни заговорили, я стараюсь перевести разговор на армейскую тему, так как иначе не могу сказать, что еще в мальчишеском возрасте проявил исключительные качества и люди справедливо заметили их. В те былые времена в накидке, с кортиком и глухими шпорами, с которыми чего только я не делал, чтобы звенели, отправился я в унтер-офицерский клуб на вечеринку. На шаг сзади меня, точно в соответствии с уставом офицерской службы, шел подпоручик Мотолов — так же, как и я, в накидке, с кортиком и глухими шпорами на башмаках. У входа в клуб нас встретил фельдфебель первой пулеметной роты Каварджиклиев. Он раскраснелся от служебного рвения, слева на груди у него пестрел бант из трехцветной ленты, означавший, что он старшина вечеринки. Я сбросил с плеча накидку солдатику, заканчивавшему свою службу в офицерской парикмахерской. Он принял ее сзади, а я стал во весь рост в проеме распахнутых дверей зала. На треугольном помосте в углу напротив белела дирижерская палочка, которую маэстро Спиридонов держал двумя пальцами. Внимание! Фельдфебель Тачо набрал в легкие воздуха — басовая труба затряслась у него в руках. Дружные звуки мягко ударили мне в лицо, оркестр заиграл «Марш полкового командира». Заиграл его для меня!

Торжественный момент. Настолько торжественный, что в голове у меня зашумело и я оглох. Располневший унтер-офицер растягивал тромбон, как в немом кино; музыкант-ученик Милчо размахивал тарелками, но их медные звуки не доходили до меня. Свет хрустальных люстр отражался в надраенных до блеска инструментах, белая палочка маэстро Спиридонова кружила мои глаза по окружностям и эллипсам…