Ричард Йейтс - Нарушитель спокойствия

— В самом деле? Ох, это было бы здорово! Как по-твоему, еще не слишком поздно для визита?

— Вряд ли он будет против. Но сперва я все же ему звякну.

Уайлдер наконец-то смог дожевать и проглотить кусок жилистого мяса, чуть им не подавившись.

— Кто-нибудь скажет мне, что происходит? Объясните, ради бога, кто такой этот «Бог».

— О, это просто-напросто чудесный, чудеснейший человек, — сказала Памела. — Пожалуй, это самый светлый, самый умный и самый прекрасный из всех известных мне людей. Он профессор философии. Зовут его Натан Эпштейн, он вдовец, и ему — я точно не знаю — около шестидесяти? Мы прозвали его Богом или Богом Отцом, потому что мы все его обожаем. Скоро ты сам поймешь почему.

— А он знает, что вы называете его Богом?

— Нет, конечно же. Он бы ужасно смутился. Это всего лишь одна из глупых выдумок наших старшеклассников.

— Я не был бы в этом так уверен, Пэм, — возразил Питер. — Это прозвище появилось задолго до нас. Вполне возможно, что оно в ходу со времени его первого появления здесь — десять, двенадцать лет назад.

Джерри вернулся от телефона и сообщил, что мистер Эпштейн ждет их в гости через полчаса.

Его дом на окраине кампуса был очень мал — типичная обитель одинокого ученого, — а когда он открыл дверь, оказалось, что и сам хозяин мал под стать дому, едва ли выше Уайлдера. Густые седые волосы торчали в разные стороны, а старый, предельно изношенный свитер, казалось, вот-вот расползется и упадет с его плеч на пол, но лицо действительно излучало мудрость — примерно такое выражение придал бы какой-нибудь коммерческий художник официальному портрету члена Верховного суда.

— Памела! — воскликнул он, раскрывая руки для объятий, в которых она и растаяла. — Моя маленькая ницшеанка! Не помню, говорил ли я вам, — обратился он через ее плечо к остальным гостям, — что эта юная леди написала одну из лучших курсовых работ по Ницше из всех когда-либо мною виденных? Джерри… Джулиан… Питер… — Он ухитрился пожать им руки, не прекращая обнимать Памелу. — Как мило, что вы меня навестили. А вы, должно быть, мистер Уайльд? Или Уайлдер?

— Уайлдер. Рад познакомиться, мистер Эпштейн.

Только теперь профессор выпустил Памелу из объятий, которые она покинула с заметной неохотой.

— Я много слышал о вашем проекте и должен сказать, это звучит интригующе. Но почему бы всем нам не пройти в соседнюю комнату? Там мы выпьем кофе и немного бренди.

Соседняя комната оказалась библиотекой или рабочим кабинетом. Вдоль всех четырех стен, от пола до потолка, располагались книжные полки — здесь было больше книг, чем даже у Дженис, и это впечатляло еще сильнее потому, что лишь немногие из них имели яркие обложки: остальные были старомодно темными. Здесь также имелись письменный стол со стопками рукописей и пишущей машинкой, полочка с хорошо обкуренными трубками (в отличие от Пола Борга, мистер Эпштейн явно знал толк в этом деле) и достаточно стульев, чтобы усадить всех гостей, пока хозяин возился с бутылкой бренди и бокалами. Пребывание в таких комнатах и общение с такими людьми всегда напоминали Уайлдеру о его собственном недолгом студенчестве и порождали болезненное ощущение утраты.

— Итак, Джерри, — сказал Эпштейн, — несомненно, работа над сценарием — это полезный опыт, но я все же надеюсь на твое скорое возвращение к художественной прозе. Тот рассказ в «Атлантике» был реально потрясающим.

А ты, Питер, меня слегка разочаровал: тратишь время на сценическое оформление, когда тебе следовало бы писать картины. Джо Барретт говорил мне… Хотя не важно, что он мне говорил. Ты и сам отлично знаешь, насколько ты талантливый художник.

— Я вернусь к живописи, мистер Эпштейн, она никуда не денется. Но сейчас я втянулся в этот кинопроект. Точнее, меня втянул Джулиан.

— Да, я не сомневаюсь в том, что наш друг Джулиан способен втянуть кого угодно во что угодно. А вы, сэр, — сказал он, подходя к Уайлдеру с бутылкой бренди, — не откажетесь немного просветить меня насчет… этого фильма? Насколько я понимаю, действие происходит в психиатрической клинике? В Бельвю?

— Именно так. Видите ли, у меня накопилось довольно много материала на эту тему, и я всегда любил кино. История с Бельвю показалась мне вполне подходящей для экспериментального фильма, вот и все.

— Хм. Вы психолог по профессии, мистер Уайлдер?

Только теперь стало ясно, что Эпштейн не знал всей правды. Ученики ему не рассказали — да и с какой стати? Зачем вообще кто-то должен рассказывать кому-то подобные вещи? Но уже в следующий миг сам Уайлдер, поддавшись непонятному импульсу, ляпнул: