Элисон Скотч - Мелодия во мне

– Как все же хорошо, когда у тебя нет никаких комплексов, – вздыхаю я и тут же понимаю, что это как раз мой случай. Ведь потеря памяти и дает такой уникальный шанс. Коль скоро я ничего не помню о своих подростково-юношеских комплексах, то, стало быть, их и не было.

– Согласна! – смеется она в ответ и трясет головой. – Но не забывай, что именно наши комплексы и делают нас такими, какие мы есть. Впрочем, вполне возможно, весь этот бред собачий мы почерпнули из разных книженций, в которых разные психологи обучают читателя, как следует работать над собой. Мы же в свое время перечитали кипы такой литературы.

– Вполне возможно, – соглашаюсь с ней я. – Скорее всего, так оно и есть.

Лифт останавливается на пятом этаже. Распахи-ваются дверцы кабинки.

– Сейчас налево! – командует мне она, показывая дорогу. Я разглядываю холл. Ничего примечательного. Во множестве нью-йоркских домов точно такие же холлы. Бежевый ковер, тусклый свет под потолком, невзрачного вида обои в едва заметную полоску. Проходя мимо, замечаю на одной из дверей аппликацию, то ли в форме луны, то ли в форме солнца, наверняка приобретенную в местной аптечной лавке. Эдакая трогательная попытка хоть как-то украсить холл к Хеллоуину, который уже успели отметить несколько недель тому назад. Тина останавливается напротив дверей с номером 513, достает из сумочки огромную связку ключей, некоторое время бренчит ими, перебирая связку в поисках нужного ключа. Вставляет ключ, замок доверительно щелкает, и дверь открывается.

– Тебе эта квартира понравилась с первого же взгляда, – замечает она. Наши шаги гулким эхом разносятся по прихожей. – Ты сказала тогда, что в ней есть что-то от живописи художников-анималистов. И она как нельзя лучше отвечает твоим внутренним настроениям. Я запомнила твои слова, потому что они показались мне очень поэтичными.

Я иду вперед. Роскошное освещение. Несмотря на промозглый и пасмурный день, в квартире очень светло и много воздуха. То ли взмывающие ввысь потолки тому причиной, то ли кирпичная кладка стены. А вот и камин, точь-в-точь такой, как мне описала его Тина еще в пиццерии. Балочные потолки притягивают взгляд, и я невольно задираю голову вверх. Почему мне так знакома их конструкция? Почему вообще один вид этой квартиры производит на меня двоякое впечатление? С одной стороны, я моментально расслабляюсь и чувствую себя здесь как дома. А с другой – все мой нервы напряжены до предела. Я подхожу к окнам, выходящим на Ист-Ривер. Капли дождя затуманили стекла. Река внизу кажется неприветливо холодной и коварной, мутные потоки воды, залитые сверху проливным дождем.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить себе что-нибудь. В голове вдруг начинает звучать мотив одной из композиций группы The Smiths. Может быть, это подсказка? Тот самый путеводитель, который я так тщетно ищу?

«Это не мой дом. Это – их дом. И меня здесь больше не ждут».

Когда же я впервые увидела эту квартиру? Пять или шесть месяцев тому назад. В апреле. Да, был апрель, самая середина весны. Я снова открываю глаза и вижу перед собой совсем другую реку, спокойную, приветливую, по-весеннему голубую. И тут меня осеняет.

Ну конечно!

Отчетливо помню лето. То самое лето… Нет, это был не главный дом. Тогда… где? Скорее всего, в мастерской отца. Так мне подсказывает мой внутренний голос. Чувствую под ногами ковер. Тот самый, что теперь лежит на полу моей гостиной. Я стою босая, но ворс еще не вытерся до такой степени, как сейчас. Шерстяной покров приятно согревает подошвы ног, щекочет своды стоп. Где-то в глубине комнаты громыхают ребята из группы The Smiths. Вот как и сегодня. Впрочем, не уверена, что так оно и было в действительности. Вполне возможно, что это такой своеобразный мостик, который я перекидываю из дня сегодняшнего в свое прошлое. Прямо передо мною огромное панорамное окно, на всю ширину комнаты. А за окном расстилается водная гладь. Что это? Озеро? Или река? Прекрасный летний день, напоенный солнцем и теплом, и все мое естество тринадцатилетнего подростка жаждет побыстрее окунуться в эти прохладные воды. Вот я и забрела в мастерскую в поисках отца, хочу вытащить его на улицу, чтобы он тоже немного поплавал вместе со мною. Отец… Изо всех сил напрягаю свои мозги, пялюсь на затянутый дождем горизонт, стараюсь представить себе отца. Где же он? А, вот здесь! Он сидит в углу, опершись о кирпичную стену, и похож на мяч, из которого выпустили воздух. Или на скорчившийся эмбрион. Он плачет, он рыдает навзрыд, стонет, с его губ срываются звуки, похожие на рев раненого зверя. Все стены заляпаны разлитой краской, у его ног валяется разломанный на части мольберт. На полу, возле самой кромки ковра, сиротливо примостилась мишень для игры в дартс. Я смотрю на отца, стоя в дверном проеме, и вдруг инстинктивно отступаю на шаг назад. Потом отступаю еще… Крадусь, стараясь остаться незамеченной. Никому не расскажу, что я здесь видела. Но тут я спотыкаюсь, у меня подворачивается нога, и я со всего размаха падаю на пол. Бейсбольная бита, та самая, что на фотографии из моего альбома, оказывается рядом со мной. Я слышу, как зашевелился отец, как он поднялся из своего угла, и вот он уже навис надо мной, зловеще заслонив своей тенью солнечный свет, льющийся извне. Я вижу, какое у него бледное лицо. Даже козлиная бородка не в силах скрыть эту пугающую бледность. Темные, почти черные круги залегли под глазами.