Камила Шамси - Домашний огонь

– Нет, – сказала она посланцу, – вы с кем-то его путаете. Он британский гражданин и к вам не имеет никакого отношения.

– Простите, – растерянно сказал тот мужчина, оглядываясь на Нему, которая взяла Анику за руку, словно Аника или сама Исма – ребенок и ее надо перевести через дорогу. – Вы хорошая, набожная семья. Ваше правительство дурно обошлось с вами. Этот министр внутренних дел – у него зуб на мусульман, верно?

Она все время ждала вестей от Парвиза и даже забыла, что Эймон не позвонил ей.

[субтитры]

Сегодня утром правительство Турции сообщило, что мужчина, убитый выстрелами из автомобиля, проезжавшего мимо британского посольства в Стамбуле, – Первис Паша, уроженец Уэмбли, очередной британский мусульманин, завербованный ИГИЛ. Разведке было известно, что в декабре Паша перешел границу с Сирией, но до сих пор не поступила информация, с какой целью он приблизился к британскому посольству. Не исключается запланированный теракт. Мужчина в белом внедорожнике, застреливший Пашу, не был опознан, но аналитики службы безопасности предполагают его принадлежность к конкурирующей группе боевиков.

Несколько минут назад министр внутренних дел дал нашему политическому обозревателю Нику Риппонсу интервью по делу Первиса Паши:

– Итак, еще один случай, когда британский мусульманин…

– Вынужден сразу прервать вас, Ник. Как вам известно, вступив в должность, я сразу объявил, что лица с двойным гражданством, отправившиеся за границу помогать нашим врагам, лишаются британского гражданства. Мой предшественник применял этот закон выборочно, и я за это его последовательно критиковал.

– А Первис Паша имел двойное гражданство?

– Именно. Британское и пакистанское.

– Имеет ли это какие-то практические последствия – теперь, когда он мертв?

– Его тело будет репатриировано на родину, в Пакистан.

– Его не похоронят здесь?

– Нет. Мы не позволим тем, кто при жизни обратился против Британии, осквернять ее землю своей могилой. Это дело пакистанского представительства. Извините, Ник, у меня время кончилось.

#WOLFPACK

Начало отслеживания

#ПЕРВИСПАША

Начало отслеживания

#НЕОСКВЕРНЯЙЭТУЗЕМЛЮ

Начало отслеживания

#СТУПАЙОТКУДАПРИШЕЛ

Начало отслеживания

На кухне готовили угощение плакальщикам, но никто не явился. Одна только Глэдис позвонила. Ее дочь приехала в тот же день, запихала ее в машину и отвезла в Гастингс, запретив выходить из дому, пока по новостным каналам не перестанут крутить женщину с расплывшейся по щекам тушью, которая говорит на камеру: «Он был красивым добрым мальчиком. И не пытайтесь разъяснять мне, кто он на самом деле. Я знала его с того дня, как он появился на свет. Как же вам не стыдно, господин министр внутренних дел! Как не стыдно! Верните нам нашего мальчика, дайте его похоронить, пусть он упокоится рядом с матерью».

@Глэдисвракку

Твиты 2 Подписки 0 Фолловеры 2 452

Оооо красивые мальчики сниму вуаль чтобы их разглядеть ооо меня нежно #распинают.

Приходите посмотреть на меня, мальчики, я проделываю такое, о чем 72 девственницы понятия не имеют. #Аможетэтонерай.

Что это? Не скорбь. Со скорбью она знакома. Скорбь – третий близнец, нежеланный и неизбежный, они так и выросли вместе. Скорбь – амниотическая жидкость, в которой они плавали. Она умела смотреть в глаза скорби, когда из-за плеча скорби выглядывал близнец и рассказывал о большом мире. Скорбь меняла форму, приспосабливаясь к тебе, облепляя, как вторая кожа, и со временем ты научался надевать ее и жить дальше. Скорбь – договор, который Бог заключил с ангелом смерти: ангел хотел, чтобы живых от мертвых отделяла глубочайшая река, а скорбь стала мостом, по нему умершие проникают к живым, их шаги слышны над головой, их смех доносится из-за угла, ты узнаешь их осанку или походку у чужаков и идешь следом, мысленно умоляя лишь о том, чтобы незнакомец не обернулся. Скорбь – долг, выплачиваемый мертвым, за невольное прегрешение – продолжать свою жизнь.

Но это не скорбь. Она не приникала, а избивала бичом. Не окутывала снаружи, а въедалась в поры и раздувала ее тело до неузнавания. Она не слышала ни его шагов, ни смеха, разучилась сжимать плечи и мимикрировать в его позу, не могла посмотреть в зеркало и увидеть, как оттуда глядят его глаза. Это не скорбь. Это гнев. Это его гнев, гнев юноши, который предавался любым чувствам, но только не гневу, это что-то незнакомое в нем, все, что он ей оставил, все, что она могла сохранить от него. Она прижимала гнев к груди, вскармливала его, гладила гриву гнева, под беззвездным небом она клялась ему в любви и оттачивала зубы под стать его сверкающим когтям.