Камила Шамси - Домашний огонь

Он услышал, как Абу Раис выкрикивает имя, на которое Парвиз почти привык отзываться. Он поспешно вытащил из бардачка тряпку. Песок поддавался под его ногами, когда юноша брел назад, не вынимая рук из карманов. Палач поднял меч, опустил на шею коленопреклоненной жертвы. Парвиз согнулся, желудок вывернуло наизнанку. Выпрямился – палач снова заносил меч и снова останавливал в нескольких сантиметрах от беззащитной шеи. Абу Раис, надев наушники, регулировал уровень шума. Палач указал в сторону, и Абу Раис отошел, куда велено – всего на несколько шагов. Они прикидывали, куда полетит голова казненного, когда ее отрубит меч. Соображали, как правильнее разместить микрофоны.

Парвиз подобрался к коленопреклоненному, нагнулся, чтобы засунуть тряпку ему в рот. Губы мужчины все еще шевелились, вблизи Парвиз различал и слова. Приговоренный молился. Айят-аль-Курси, молитва, которой Парвиза учила бабушка, велела повторять ее в беде и растерянности. Он и сам шептал ту же молитву, пока шел от джипа к коленопреклоненному. Мужчина поглядел на него. Лица его Парвиз потом не сумеет припомнить, только эти расширенные глаза.

– На, послушай. – Абу Раис протянул Парвизу наушники. Парвиз неуклюже взял их, уронил. – Что у тебя с руками?

Парвиз покачал головой, снова взял наушники, кое-как напялил на голову. Абу Раис, прищурившись, следя за ним, передал и микрофон. В наушниках щелчки – микрофон ходуном ходит, дрожат даже локти.

– Ничего не могу с этим поделать, – сказал он. И добавил: – Что-то нехорошо мне.

– Ступай, полежи в джипе, – велел Абу Раис и отвернулся.

Парвиз сделал как велено – прилег на заднем сиденье джипа, плотно закрыл окна, и перед глазами все одно и то же: лезвие рассекает воздух, рассекает плоть и кость, тело оседает, голова скачет по песку, потом катится, пока не остановится, и глаза все еще открыты, глядя без страха, обвиняя. Долго ли это – отрубить человеку голову?

Когда Абу Раис вернулся в машину, Парвиз сказал ему:

– Не знаю, почему Аллаху угодно было, чтобы вышло так. Моя воля клонилась в одну сторону, а руки – в другую и не повиновались ей. Наверное, чем-то я не угодил Аллаху.

Абу Раис внимательно присматривался к нему, пока Парвиз объяснял свою слабость волей Аллаха. Если заподозрят в нелояльности, лишат всех прав и отправят рыть окопы на окраине города, а там и под бомбу попасть недолго.

– Тебе следует ночь напролет молиться о прощении, – решил наконец Абу Раис.

– Непременно, – ответил он. Поди знай, поверил ли ему этот молчаливый иракец или же просто не захотел лишиться полезного работника. Тут не разберешь, кто истинно верующий, а кто подыгрывает по самым разным причинам, из жадности или из страха. Никто не мог ни на миг позволить маске соскользнуть – слишком дорого пришлось бы за это заплатить.

И дальше он работал день за днем в студии, подбирая звуковые треки для сцен обезглавливания, распятия, бичевания. Это было одновременно испытанием и карой. В студии он умел владеть собой. Абстрагировался – ничто не имело значения, только правильно выставить звук. Своего рода восторг – открывать новые тона и оттенки звуков: гвоздя, проходящего сквозь плоть, лезвия, проходящего сквозь плоть. Одни мужчины и в предсмертном вопле оставались мужчинами, другие превращались в животных. Он, Мохаммед бин Баграм, самого себя теперь относил к животным.

Вот почему, хотя ему, когда он начал работать на студии, выдали собственный телефон и он мог бы поговорить с сестрой без прислушивающегося к каждому слову куратора, он все еще ни разу ей не звонил. Только посылал ежедневно сообщение в чат, давая знать, что жив, и сразу отключался. Разговор немыслим. «Чем ты занимаешься? Как прошел день? Как поживаешь?»

Но в начале апреля он вошел в скайп, чтобы наскоро отметиться, и увидел сообщение от нее: Позвони мне. У меня есть план, как вытащить тебя домой. Домой. То место в прошлом, которое он покинул и куда МИ5 не позволит ему вернуться. Никогда.

Мне и тут хорошо, ответил он.

И она ему написала: Лжец.

Он вышел из кафе, пригнув голову, изменив походку. Высматривая белый внедорожник Фарука, прошел мимо башни Галата на широкую пешеходную улицу Истикляль, там обрадовался магазину одежды, знакомому по Лондону. Вошел, купил синие джинсы, серую футболку, черную бейсбольную кепку с вышитым на ней названием магазина. Переоделся во все новое, оставил в примерочной все то, что купил два часа назад, вышел и отправился в магазин, торговавший мобильными телефонами. Он уничтожил сим-карту из того мобильника-«лопаты», опасаясь, что по ней его смогут выследить, но, чтобы купить новую, требовалось удостоверение личности – или же, как выяснилось, сгодилась и часть толстой пачки турецких лир, уцелевшей после закупок в магазине электроники. Засунув сим-карту в мобильник, Парвиз отправил Анике сообщение, как с ним теперь связаться. До ее рейса оставалось уже недолго.