Камила Шамси - Домашний огонь

Он снова уткнулся в книгу. Слова на странице, тускло подсвеченной лампой под потолком, не обретали смысла. Сверните с улицы Низама Каддеси и пройдите к берегу по Хамлачи Сокаджи, так вы доберетесь до виллы Льва Троцкого – разрушенной, вокруг запущенный сад. Немыслимо – приглашение в мир, где можно провести вторую половину дня, неторопливо, зигзагами улочек, спускаясь к морю, останавливаясь возле руин дома, где жила когда-то знаменитость. Нет, даже не приглашение: эти слова утверждали, будто ты уже принадлежишь к этому миру, будто ты непременно направишься к дому Троцкого. Такие обещания, такая уверенность. Было ли у него прошлое, когда он легко мог выбрать именно такую жизнь – дешевые перелеты, молодежные хостелы? А почему бы и нет? Он мог бы вместе с Аникой повернуть с улицы Низама Каддеси и пойти к морю. Но нет, Исма бы им не дала. «Я принесла себя в жертву и много лет работала в химчистке, чтобы у вас на столе была еда, а теперь ваш черед. Не получил стипендию – хотя бы часть счетов возьми на себя». Тут он осознал, как отчаянно мечтает возвратиться домой, – заметив, что даже Нему был бы рад увидеть, конфликтовать с ней по-старому, без опасных последствий. Если бы только ему разрешили вернуться, не выдали бы американским союзникам, которые упрячут его в тюрьму где-то далеко, куда не досягает закон. Возможно, теперь они лучше научились сохранять пленным жизнь, а может, жизнь и смерть не очень-то их волнуют, их интересует только информация, которой он почти не располагает – так мало знает, никто не поверит, что из него нельзя выбить больше. А может, им как раз нравится причинять людям боль. «Единственное, что уважают жестокие, – еще большая жестокость», – сказал Фарук прошлой осенью, в те дни, когда каждое его слово было полно мудрости и красоты. Он плотно вжал ноги в ковер. Покой – внешний покой – тоже один из уроков Фарука.

Он почувствовал, что вот-вот завопит во весь голос, давление на грудь становилось невыносимым, но тут наконец на экране телефона появилась Аника.

ПАСПОРТ И БИЛЕТ ГОТОВЫ. ВЫЛЕТ ЧЕРЕЗ ТРИ ЧАСА. НЕСУСЬ В АЭРОПОРТ.

Выключи КАПСЛОК, крикуха.

И НЕ РАССЧИТЫВАЙ ЧТО СМОЖЕШЬ КОМАНДОВАТЬ МНОЙ ИДИОТ.

И я тебя тоже люблю.

До скорого, Сенти.

До скорого, Менти.

Он заказал кофе и немного хлеба. Когда она прилетит, может быть, у них останется немного времени пройтись и посмотреть на разрушенную виллу в одичавшем саду. Бородатая широкоплечая фигура заслонила проход, тень легла почти до самой стены кафе. Кто-то расспрашивает официанта, как куда-то пройти. В Лондоне хватает домов и садов. Британское консульство и аэропорт – вот и все, что ему нужно в Стамбуле. Завтра в это время он будет снова на Престон-роуд. Иншаллах.

Телефон снова задребезжал, вызвав у Парвиза улыбку. Аника-Бояка. Он поднялся с места, вытащил из заднего кармана телефон, прочел:

Ты покойник, мой маленький воин.

Мужчина стоял на коленях в песке, неподвижно, только губы шевелились.

– Найди что-нибудь, сделай кляп, – велел Абу Раис, главный на аудиостудии Ракки. – Ни к чему нам этот фон.

Парвиз ринулся обратно в джип, на котором он и Абу Раис несколько минут назад подъехали к этой казавшейся киношной сцене. Зимнее голубое небо, ветер отсутствует полностью, ни одна песчинка не перекатится по пустыне, никаких признаков жизни, только этот человек на коленях и чуть в стороне палач поворачивает свой меч так и эдак, чтобы сталь уловила солнечный луч и превратилась в танцующий столп света. Открыв дверь джипа со стороны пассажира, Парвиз нырнул внутрь и там, скрытый от всех глаз, прислонился головой к кожаной подушке, попытался унять дрожь в руках – дрожь началась в тот самый миг, когда они с Абу Раисом вышли из машины и Парвиз понял, что сейчас произойдет.

Был уже конец марта. Он успел пережить скуку и тупость шариатских курсов, где выяснилось, что все, кого он любил, – неверные или вероотступники и обе эти категории заслуживают смерти, а также что носить футболки с надписями противоречит воле Аллаха, а еще Аллах запрещает неверно указывать людям дорогу или позволять своим женщинам садиться в общественных местах. Он пережил и военную подготовку, где убедился, что от страха тело способно совершать немыслимое, а еще узнал, что сверстники его отца, которые вели джихад в Боснии, Чечне и Кашмире, на зиму отправлялись домой к семьям. Вот из-за чего он плакал ночью в подушку, не потому, что окончательно понял – отец никогда его не любил (но и это он понял), но потому, что увидел наконец – он истинный сын своего отца, он тоже бросил родных, которые заслуживали иного, лучшего брата. Все это он пережил, и хотя к марту уже хорошо знал, на какой безрадостный, бессердечный и не знающий прощения мир променял свою жизнь, надеялся, что худшее уже позади. Его направили в отдел СМИ, там тоже учили, и на этот раз учеба ему понравилась, и теперь он работал на аудиостудии в Ракке и жил на той самой вилле (шотландцу подыскали жену, а француженка, на которую рассчитывал американец, в итоге побоялась приехать, и это была единственная за три месяца весть, порадовавшая Парвиза). Первые две недели на студии ему давали поручения, не требовавшие высокой квалификации, – почистить запись от шумов, навести порядок в разрозненных файлах Абу Раиса, но в этот день Абу Раис, обычно работавший в одиночку, велел Парвизу ехать с ним – нужно сделать важную запись «в поле». Юноша возгордился, несмотря даже на то, что после истории с Фаруком (после приезда в Ракку они больше не виделись) стал опасаться собственной нужды в отцовской фигуре, в одобрении от старшего.