Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

– Как же тяжко пришлось бедной старой мамулькин.

– Однако она всегда не жаловалась.

Уж солнце было наверху и пульсировало. Свет облил все на тошнотворно желтый манер, как соус. Все птицы и живые звери стали приглушены, уж одурелые жаром, а яркие строечные машины еще не принялись за движение. Все было тихо. Все было чисто. Тень Стипли на утесе была приплюснутой и тупой, уже короче самой живой фигуры Стипли, которая наклонялась вперед, чтобы найти глазом далеко внизу место, где намусорить смятой бельгийской пачкой – как возгорелись надежды, уже без чего курить.

Марат произвел часы из кармана ветровки. Стипли пожал плечи.

– Наверное, ты прав, что тут есть место и ужасу, и притяжению. Когда я на востоке и вспоминаю лабораторию Флатто, ловлю себя на искушении.

– Уже современным Развлечением.

– И как бы полупредставляю Хэнка Хойна в кресле старика – как он, сгорбленный, лихорадочно строчит.

– Военным кодированием.

– Глаза – они тоже такими становились, у старика, как у Хойна. Периодически.

Жар начал парить загорелое дно пустыни. Мескит и кактус дрожали, и Тусон, штат Аризона, снова возобновил впечатление миража, какое производил, когда Марат только прибыл и обнаружил, сколь завораживает его тень в размерах и достижении. Солнце утра не обладало радиальными шипами света. Оно казалось жестоким, деловым и больным глазу. Марат позволил себе несколько отвлеченных секунд наблюдения, как ширящиеся тени гор Ринкон медленно вползают в основание гор Ринкон. Стипли харкнул и плюнул, все еще не выпуская из пальцев последнюю мятую пачку «Фландерфьюм».

– Мое время оставаться уже остро finite, – сказал Марат без околицы. Каждая смена его поз вызывала поскрипы кожи и металла. – Я буду благодарен, если ты распрощаешься первый.

Стипли решил, что Марат хотел, чтобы тот не имел представление, как он поднимается и спускается, приходит и уходит. Без прикладной цели; в силу личной гордыни. Стипли присел, чтобы наладить ремешки туфель. Его протезы все еще не были вполне ровны. Он заговорил со слабой одышкой дородных людей в наклоне:

– Ладно. Реми, но мне кажется, что «отсутствующий» Дика Уиллиса – не то слово. Не улавливает. Фактор глаз. Хойн, арабский терапевт. Старик. Нет, этого мало.

– Ты бы сказал, это не вполне улавливает выражение глаз.

Поднимая голову в приседе, шея Стипли казалась толстой. Он вперил

взор за Марата, в скалу. Сказал:

– Взгляд скорее… блин, как же сказать-то. Блин, – молвил Стипли в концентрации.

– Окаменевший, – сказал Марат. – Окостеневший. Неодушевленный.

– Да не. Не неодушевленный. Как раз, скорее, наоборот. Скорее как будто… зависший на чем-то, что ли.

Шея самого Марата стала затекшая от столь многого времени наблюдения вверх и вниз с высоты.

– Что это здесь желает означить? Прикованный?

Стипли что-то делал с потресканным лаком на ногте ноги.

– Зависший. Застывший. Застрявший. Пойманный. Пойманный будто где-то в середине. Между чем-то и чем-то. Притягивается в двух противоположных направлениях.

Глаза Марата обыскали небо, которое таким было чересчур светло-синее для его вкуса, покрытое какой-то яичной плеврой жары.

– Имеешь в виду, между двумя желаниями великой интенсивности.

– Даже не то что желаниями. Какой-то более выхолощенный. Как будто человек завис над каким-то вопросом. Будто что-то забыл.

– Рассеянный. Потерянный.

– Рассеянный.

– Потерянный.

– Рассеянный.

– Как изволишь.

13 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

02:45, Эннет-Хаус, поистине ранние часы. Эухенио М., добровольно прикрывающий на ночной смене Джонетт Фольц, в кабинете играет в какую-то портативную спортивную игру, которая пищит и чирикает. Кейт Гомперт, Джоффри Дэй, Кен Эрдеди и Брюс Грин сидят в гостиной почти в темноте, со включенным старым DEC с прыгающим изображением. После 00:00 картриджи запрещены, чтобы люди спали. Трезвые зависимые от кокаина и стимуляторов неплохо спят уже на второй месяц, обычные алкоголики – на четвертый. Зависимые, которые воздерживаются от шмали и транков, могут, в принципе, забыть про сон на весь первый год. Хотя Брюс Грин и спит, и нарушал бы правило про лежание на диване, если бы не опустил сплетенные ноги на пол. ТП Эннет-Хауса по Спонтанному распространению ловит только базовый «ИнтерЛейс», а с 02:00 по 04:00 «ИнтерЛейс» Новой Новой Англии грузится на следующий день распространения и обрубает все передачи, кроме четырех подряд повторов «Ежедневного шоу Мистера Попрыгайчика» по одной линии, и когда на экране в своих пеленках на английской булавке, с пузиком и в резиновой маске грудничка появляется мистер Попрыгайчик, для бессонного взрослого он вовсе не являет собой приятное или успокаивающее зрелище. Кен Эрдеди начал курить, теперь сидит и курит, дрыгая кожаной тапкой. Кейт Гомперт и Джоффри Дэй – на некожаном диване. Кейт Гомперт сидит на диване по-турецки, наклонившись так низко, что касается лбом ступни. Похоже на какую-то духовно продвинутую позицию из йоги или упражнение по растяжке, но на самом деле Кейт Гомперт сидит так на софе каждую ночь с той неприятной кучи-малы с Ленцем и Гейтли в среду на улочке, от которой весь Хаус до сих пор отходит и духовно лихорадит. Голые икры Дэя совершенно безволосые, и в дорогих туфлях, черных носках и велюровом халате выглядят абсурдно, но Дэй зарекомендовал себя каким-то даже достойным уважения пофигистом с наплевательским отношением к мнению окружающих.