Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

– Но все-таки, когда она пришла, было чувство неизбежности.

– Самое ужасное чувство, какое я мог вообразить, не то что почувствовать. Невозможно представить, чтобы смерть была хуже. Она явилась. С возрастом она стала еще страшнее.

– Расскажи мне все.

– Я думал, мне придется кинуться вниз головой из окна общежития. Я попросту не мог жить с подобным чувством.

Гомперт еще не подняла голову, но приподняла; на лбу – заметный красный отпечаток от лодыжки. Она смотрит куда-то между прямо перед собой и Дэем сбоку.

– И все это время на заднем фоне ты помнил, что это ты ее вызвал, что это ты ее пробудил. Ты же вернулся второй раз к вентилятору. Ты как бы презирал себя за то, что пробудил ее.

Дэй смотрит прямо перед собой. Голова мистера Попрыгайчика, между прочим, вовсе не в форме гриба, хотя и большая и – в резиновой маске грудничка – может показаться взрослому зрителю гротескной.

– Какой-то парень из комнаты под моей, которого я едва знал, услышал, как я шатаюсь и рыдаю во весь голос. Он примчался и сидел со мной, пока она не ушла. Случилось это только под утро. Мы не общались; он не пытался меня утешить. Говорил он мало, просто сидел рядом со мною. Мы не стали друзьями. К выпуску из моей головы уже вылетели его имя и специальность. Но в ту ночь он оказался той соломинкой, на которой я повис над самой геенной.

Грин вскрикивает во сне что-то вроде: «Ради бога, нет, мистер Хо, не закуривайте!» Его опухшие черные синяки под глазами и околесица фазы быстрого сна, плюс китчевый 130-килограммовый грудничок на экране, плюс Дэй и Гомперт, разговаривающие с пространством перед собой, и все под аккомпанемент треньканья и писка игрушки Эухенио М. в кабинете придают темной гостиной почти сюрреалистическую атмо сферу сновидения.

Дэй наконец меняет ноги.

– Больше она не возвращалась. Минуло двадцать лет. Но я не забыл. И самые худшие дни с тех пор казались деньком в салоне массажиста ног по сравнению с ощущением возникновения внутри меня черного паруса, или крыла.

– Колыхающегося.

– Только не орехи, господи боже, только не орехи-и.

– Для меня понятие «ад» синонимично с тем летним днем и той ночью в общежитии. Я понимаю, что для людей значит ад. Не сам черный парус. А связанные с ним ощущения.

– Или тот уголок, из которого он явился, внутри, если люди говорят про место, – теперь Кейт Гомперт смотрит на него. Ее лицо выглядит не лучше, но по-другому. Ее шея явно затекла от неудобной позы.

– С того дня – не знаю, сумел ли я удовлетворительно описать его или нет, – говорит Дэй, обхватив колено ноги, которую только что положил на другую ногу, – на интуитивном уровне я понимаю, почему люди накладывают на себя руки. Если бы мне пришлось жить с этим чувством долгое время, я бы непременно наложил руки на себя.

– Время в тени крыла того, что не охватишь взглядом.

– О боже, умоляю, – очень отчетливо говорит Грин.

Дэй произносит:

– Не может быть, чтобы смерть была хуже.

11 ноября Год Впитывающего Белья для Взрослых «Депенд»

Оказывается, кто-то сверху послал Мэри Эстер Тод на ее маленькой желтой «Веспе» организовать их матч; она остановилась перед Стайсом и Уэйном, как только они пробежали гольф-корт «Хаммонд», а Хэл был в добром полукилометре позади со шкандыбающими Корнспаном и Каном. Планы Штитта оказались для всех окутаны тайной. Матч был не каким-нибудь обычным соревнованием на место в команде; в этом году Стайс и Хэл играли в разных возрастных дивизионах. Скорее матч смахивал на выставку, и ко второму сету, когда люди закончили в качалке и душе, на нем и зрителей скопилось соответствующе. На матче. Елена Стипли из «Момента» – хотя и с неким мордоворотским шармом, но едва ли пронзатель перикардиев, какой ее расписывал Орин Хэлу, – просидела всю игру, на первом сете – в компании Обри Делинта, пока его место на трибуне не заняла Тьерри Путринкур. Это ее первый юниорский теннис высокого полета, говорила Стипли, грузная журналистка. Они играли на № 6, лучшем из восточных Шоу-кортов. А также участке самого страшного кровопролития недавнего Эсхатона. День был отведен в основном под тренировки, с очень легким распорядком матчей. Из вороньего гнезда Штитта высоко над головой мерно всплывали бурбалки дыма, и иногда слышался рассеянный стук указки синоптика по железу насеста. Единственный матч поблизости проходил на № 10 – соревнование у девочек 14 лет, два бейслайнера перекидывались параболами: хвостики, атмосфера вытоптанных задних линий, высокая тяжелая дуга мяча, как у плевка на дальность. Еще далеко на № 23 играли Шоу и Аксфорд, разогревались. Никто не обращал внимания ни на них, ни на 14-летних. Трибуны позади Шоукорта неуклонно заполнялись. Штитт велел Марио снимать сверху весь первый сет, свесившись с перил насеста, пока Уотсон держал его за жилет сзади, а полицейский замок Марио торчал и отбрасывал странную игольчатую тень, указывающую на северо-восток от сетки Корта 9.