Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

Девушка с кудряшками встает и звенит по стакану ложкой, чтобы сделать объявление; никто не обращает внимания.

Теперь, по обычаю, разрешается прийти и сесть с ними за общим столом Кану, после еды.

Уэйн и Стайс одновременно вздрагивают, когда освещение над головой неожиданно переходит на основное.

Затевается короткая и какая-то шовинистская дискуссия на тему, почему у девушек с одноручным бэкхендом, как правило, груди разного размера. Хэл вспоминает эксперименты брата под конец университета, получится ли у него пойти гулять с девушкой в какое-либо публичное место, а потом встретиться и втайне заняться сексом совсем с другой девушкой, все еще будучи на свидании с первой. Это началось после того, как девушку, которую Орин обожал и которую Сам компульсивно использовал в своих фильмах, обезобразили. Орин вел учет Субъектов в форме чего-то среднего между графиком и дневником. Раньше он приходил домой и оставлял его на видном месте, так и напрашиваясь, чтобы кто-нибудь почитал. Это еще в те времена, когда его брату Орину достаточно было заняться с ними сексом, а не заставить их влюбиться в себя без ума так, чтобы они больше никого в жизни не хотели. Он ходил на какие-то сомнительные курсы массажа и психологии и читал тантрические книжки, иллюстрации в которых казались Хэлу не сексуальнее «Твистера».

Койл говорит: «Ноги»; всем плевать. Уэйн уже ушел из-за стола.

Маленького Бернарда Макулича, 14-В, в двух столах от молокомата, нежного телосложения и в ЭТА ненадолго, тошнит шелковистой коричневой струей на пол у стула, и раздаются визг ножек стульев, раздвигающихся в звездообразной форме от стола, и тянущиеся гласные от детей в отвращении.

Сбит, Пемулис, Шахт и Фрир уже занимались сексом. Койл – возможно, но молчит. Аксфорду даже в душ на людях трудно сходить, чего уж говорить о том, чтобы предстать обнаженным женскому взору. Хэл, наверное, единственный парень в ЭТА, для которого пожизненная девственность – сознательная цель. Ему кажется, что у одного О. акробатических коитусов хватает на всех трех братьев. У Фрира к дверце шкафчика даже прикручен кольпоскоп, как бы сувенирный, где в былые времена висел бы пинап, а Пемулис и Сбит, по их словам, уже успели стать завсегдатаями в Боевой Зоне [173] Прозвище развлекательного района для взрослых в Бостоне, известного проституцией и повышенным уровнем преступности. Его расцвет пришелся на 70-е. , после того как припертый к фискальной стенке город махнул рукой и вернул в Боевую Зону красные фонари, к востоку от парка Коммон. Но уж Джим Трельч и секс: без шансов. А про Уэйна и Стайса и спрашивать как-то странно. Хэлу кажется, будто его рот переполнен слюной. По справедливости, он должен был проиграть сегодня Стайсу, и сам это знает. Стайс физически контролировал весь третий сет. И профукал шанс только потому, что не верил, будто уже может обыграть Хэла, в глубине души, из-за его спортивного расцвета. Но кризис веры, который стоил Стайсу матча, касался совсем другого Хэла, это Хэл понимает. Теперь здесь совершенно новый Хэл, Хэл, который не курит, и не прячется, Хэл, который через 29 дней сдаст мочу авторитетным лицам, с широкой улыбкой, образцовой осанкой и без единой тайной мысли в голове. Никто, кроме Пемулиса и Аксфорда, не знает, что перед ними совершенно новый и свободный от химии Хэл, и он, по всей справедливости, должен был проиграть 16-летнему на людях в этот, как оказалось, роскошный новоновоанглийский осенний денек.

Уэйн ушел и сдал поднос посреди мальчишеской болтовни про женскую грудь. Орто («Тьма») Стайс все еще таращится в салат. Если бы ему сейчас вскрыли голову, можно было бы увидеть колесики в колесиках, шестеренки и винтики, встающие на свои места. У Стайса есть тайное подозрение о тайне, которая больше связана с самим столом, чем с людьми за столом. Многие объясняют его интенсивное погружение в себя тем, что Стайс все еще в волшебной беспромаховой Зоне после дневного матча.

– Суть в том, что канадки могут привлечь парня только тем, что их реально легко поиксить, вот в чем прикол, – говорит в гвалте Койл.

Затем по столовой рябью прокатывается короткий ропот – из-за конца очереди за добавкой на костылях появляется маленький Эван Ингерсолл, с новеньким и ослепительно-белым, как бескозырка матроса, гипсом без единой подписи, за ним – бесстрастный проректор Тони Нванги с лицом-топором, с подносом Ингерсолла. Неловкость в столовой можно практически видеть – она словно ореол вокруг Ингерсолла и разорванного коленного сухожилия, оно будет стоить ему минимум шести месяцев спортивного развития. Пенн, которому перелом бедра будет стоить год, даже еще не вернулся из ортопедического отделения Святой Е. Но хотя бы вернулся Ингерсолл. К нему встает Хэл, за ним поднимается Трельч после долгого взгляда на Тревора Аксфорда, официального Старшего товарища Ингерсолла, а тот сидит на стуле, зажмурив глаза, не в состоянии пойти на какой-либо жест примирения. Уставший после матча Хэл не хромает, но идет на негнущихся ногах и слегка поводя плечами, по-змеиному скользя с Трельчем между столов, держась подальше от уборщика, серого стального ведра на колесиках и швабры, размазывающей и разводящей химус Макулича тонким кругом, из-за которого очистились три стола поблизости, вокруг которых Хэл и Трельч профессионально лавируют, хорошо зная расположение столов, Хэл – сказать «Привет» и «Как нога», Трельч – сказать «Привет» и вздохнуть с облегчением, что спасся от обсуждения женщин как сексуальных объектов. Трельч ни разу даже на свидания не ходил. С некоторыми бывает. Он есть во всех академиях, такой асексуальный контингент. У некоторых юниоров после тенниса не остается эмоциональных сил на свидания. Рисковые бесстрашные парни на корте, которые слабеют и бледнеют при одной мысли о том, чтобы взаимодействовать с девушкой в каком-либо социальном контексте. Некоторым вещам не только нельзя научить – можно даже разучиться благодаря другим вещам, которым научить можно. Вся здешняя программа Тэвиса/Штитта, предположительно, направлена на самозабвение; некоторые обнаруживают – изза девичьего вопроса они лицом к лицу сталкиваются с тем, что, как им нужно верить, – они оставили далеко позади, лишь бы держаться и развиваться. Трельч, Шоу, Аксфорд: при любом сексуальном напряжении им тут же кажется, что им нужно больше кислорода, чем есть в их распоряжении. Пара девчонок в ЭТА сами гулящие, а некоторых могут уломать и развести на секс агрессивные парни типа Фрира – здесь это только вопрос времени и расстояния. Но по большей части ЭТА – сравнительно несексуальное место, может, даже на удивление, учитывая постоянный рев и буйство подростковых гормонов, акцент на телесном, страх оказаться посредственностью, схватки с переменным успехом с собственным эго, одиночество и тесноту. Есть и редкие примеры гомосексуальности, по большей части эмоциональной и платонической. Излюбленная теория Кита Фрира – что большинство девушек ЭТА – латентные лесбиянки, которые сами еще об этом не знают. Что, как любые серьезные женщины-спортсменки, в глубине души они, по сути, очень мужского характера, а потому склонны к сапфизму. Наверное, только те, кто пробивается в Шоу WTA 262, и узнают, что так оно и есть, уверен он, – ну, что они розовые до мозга костей, то есть. Остальные выходят замуж и потом всю жизнь, сидя у бассейна, удивляются, отчего же их передергивает при виде шерсти на спине мужей. Например, Крейсер Миллисента Кент, шестнадцать лет, феноменальная в наклонном жиме лежа, с артиллерийскими грудями и задницей, как два бульдога в мешке (стайсовское сравнение прижилось), – считай, уже готовая тюремщица, любит подмечать Фрир. И всех как-то напрягает, что Кэрол Сподек вот уже пять лет подряд таскает на турниры и лелеет одну и ту же палку «Донней» с большой рукояткой.