Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

Он говорит прямо, что сперва пришел в Эннет-Хаус, только чтобы не попасть в тюрьму, и у него не было ни надежд, ни желания оставаться трезвым на протяжении какого-либо продолжительного периода времени; и он откровенно признался в этом Пэт Монтесян во время собеседования на прием. Угрюмая честность о нежелании и безнадежности стала одной из причин, почему Пэт вообще пустила настолько очевидно бедового субчика в Хаус едва ли не под одно честное слово УДОта из 5-го участка в Пибоди. Пэт сказала Гейтли, что угрюмая честность и безнадежность – как раз то, что нужно для начала реабилитации, а вот без этих качеств ты точно влип бы по уши. Отчаяние тоже не помешает, добавила она. Гейтли почесал пузо ее собаки и ответил, что насчет отчаяния сказать ничего не может, кроме разве что ему отчаянно хочется перестать попадать в неприятности из-за того, что он потом обычно даже не помнит. Когда Гейтли, которого не предупреждали об отношении Пэт к ее собакам, почесывал шелудивое пузо, собака задрожала и передернулась, ее глаза закатились. Пэт сказала что-то типа, ну ладно, и этого хватит, этого желания, чтобы трындец 192прекратился. Гейтли сказал, что ее песику явно нравится, когда ему пузо чешут, а Пэт объяснила, что у пса эпилепсия, и сказала, что одного желания прекратить провалы в памяти для начала более чем достаточно. Она достала с длинной черной пластмассовой полки, заставленной черными пластиковыми папками, черную пластиковую папку с какими-то исследованиями Содружества Массачусетса по злоупотреблению Веществами. Оказалось, Пэт Монтесян очень любит черный цвет. Она одевалась – даже как-то чересчур, особенно для «дома на полпути» – в черные кожаные брюки и черную рубашку то ли из шелка, то ли из чего-то шелковистого. За окнами эркера под августовским дождем на холм Энфилда карабкался поезд с зеленой ветки. Вид из окон эркера за черным лакированным или каким-то эмалированным столом Пэт – единственное, что можно было назвать красивым в Эннет-Хаусе, который в остальном казался кошмарной поганой помойкой. Пэт постучала по папке нарощенным ногтем «Свелте» и сказала, что по данным этого госисследования, проведенного в Год Геморройных Салфеток «Такс», более 60 % заключенных на пожизненном в адском ИУМ-Уолпол, не оспаривающих, что виновны в том, что они совершили, тем не менее не помнят, чтобы совершали то, в чем они виновны. Пожизненно. Ничего. Гейтли попросил повторить еще пару раз, чтобы понять, о чем речь. У них были провалы в памяти. Пэт сказала, что провал – это когда продолжаешь функционировать, иногда с катастрофическими последствиями, но позже не помнишь, что делал. Как будто разум теряет контроль над телом, и это обычно происходит из-за алкоголя, но можно достичь и через хроническое злоупотребление другими Веществами, в том числе синтетическими наркотиками. Гейтли сказал, что даже не помнит, чтобы у него был настоящий провал в памяти, и до Пэт М. дошло, но она не посмеялась. Пес тяжело дышал и трясся, раскинув ноги по всем сторонам компаса, и словно дергался в конвульсиях, и Гейтли не знал, чесать пузо дальше или хватит. Если честно, он не знал, и что это за фигня – эпилепсия, но подозревал, Пэт говорила не о таких штуках для бритья женских ног, из-за которых так кричала в ванной его прошлая подружка – настоящая алкоголичка Памела Хоффман-Джип. Хорошо за половину первого года трезвости все мысленные процессы Гейтли были затуманенными и склонными к укрывательству.

Пэт Монтесян одновременно и красива, и нет. Было ей, наверное, под сорок. Предположительно, она была молодой, богатой и красивой светской львицей на Кейпе, пока муж с ней не развелся, потому что она оказалась почти беспробудным алкоголиком, – его поступок скорее напоминал бегство и ни на йоту не приостановил ее последующее пьянство. До тридцати она обошла множество клиник и «домов на полпути», но только когда одним прекрасным утром едва не умерла от инфаркта во время белой горячки, смогла Смириться и Прийти с обязательным безнадежным отчаянием и т. д. Гейтли даже не поморщился, услышав про инфаркт Пэт, потому что у его мамы не было белой горячки или классического инфаркта, а было кровоизлияние при циррозе, из-за которого она захлебнулась кровью, мозг лишился кислорода и непоправимо овощезировался. Эти два случая в его уме как бы были полностью разведены. Пэт М. вообще ни в коем разе не стала для Гейтли заменой матери. Пэт нравилось улыбаться и говорить, когда жильцы бесились и ныли про Утраты из-за своих аддикций во время еженедельного Общего собрания жильцов дома, – она тогда кивнет, и улыбнется, и скажет, что лично для нее инфаркт стал лучшим из всего, что случилось в ее жизни, вне конкуренции, он помог ей наконец Смириться. Она попала в Эннет-Хаус на электрической инвалидной коляске в тридцать два и первые шесть месяцев не могла общаться никак, разве что моргая морзянкой или что-то в этом роде 193, но даже без рук изъявила готовность попробовать пожевать камень, когда ей так велел Мужик, Который Не Пользовался Даже Именем, при помощи торса и шеи попытавшись как бы надкусить камень сверху и поцарапав оба резца (на их уголках до сих пор видны коронки), и стала трезвой, и вновь вышла замуж, за какого-то другого, постарше, типа триллионера с Южного побережья с какими-то, судя по рассказам, детьмипсихопатами, и но еще восстановила неожиданно многие утерянные функции тела и с тех пор работала в Эннет-Хаусе. Правая сторона ее лица до сих пор была перекошена из-за какого-то паралича, и к речи Пэт Гейтли привык не сразу – казалось, будто она все время поддатая, говорила с нечленораздельной старательностью. Непарализованная половина лица была очень красивая, и у нее были длинные красивые рыжие волосы, и сексуально достойное тело, хотя правая рука атрофировалась в этакую полуклешню 194и всегда находилась в таком черном пластмассовом ортезе, чтобы пальцы с наращенными ногтями не сворачивались и не вонзались в ладонь; и походка Пэт была полна достоинства, но смотреть на нее было больно: она подволакивала ужаснотонкую правую ногу в черных кожаных брюках так, будто в нее что-то вцепилось, а Пэт пыталась вырваться.