Ван Мэн - Современная китайская проза

— Чертенок, — засмеялся велосипедист, поднявшись и отряхиваясь от снега. — Усердие не по разуму. Ты же слесарь, куда суешься? Сеть планируем проверить в будущем году, спешки нет.

Циньцинь уже была далеко, но все еще слышала, как кричал Цзэн Чу:

— Знаю я вас! В будущем году перенесете на следующую пятилетку. Все студенты перемерзнут! Вас бы поселить на четвертом этаже, и хоть раз вам бы там заночевать!

Циньцинь невольно замедлила шаг. Этот парень ко всему относился с душой. Когда лепил снежного человека, радовался, как ребенок, а сейчас был по-настоящему зол. Он обогнал ее и, когда она вошла в аудиторию, уже сидел с блокнотом, как обычно, в заднем ряду.

«Что со мной сегодня?» Она не знала и не была расположена заниматься. У него лямка перекинута через плечо, на спецовке значок с оленем, волосы коротко острижены… А почему олень? Почему после занятий он первым выбегает и его нигде не найдешь? Целую неделю Циньцинь искала случай поговорить с ним, но он вел себя так, словно не был с ней знаком. Набивает себе цену или просто застенчив? Простой рабочий паренек, чего воображать? Но почему ей так хочется с ним поговорить? Правда, он читал «Капитал», учит японский, знает иностранные слова, например «девиз», и произносит их с таким серьезным видом. Что же он за человек? Почему Фэй Юань назвал его неудачником? На разочарованного он не похож. Глаза ясные, блестят. Не болтун, и слушать его интересно, может насмешить, с ним нескучно… Да я ведь видела его из автобуса как-то утром: он ждал, когда откроется библиотека, и пританцовывал, чтобы не замерзли ноги.

— Пойдем? — затормошила ее Суна, сидевшая рядом, когда урок кончился. Она была сегодня нарядно одета, в светло-коричневом пальто с ворсом, под пальто — куртка из терилена с хлопком, на воротнике блестящая застежка в форме лютни.

— Мы собираемся в гости к актрисе оперного театра, — хвастаясь, сказала она и поправила прическу. — Пойдешь с нами? Она знаменитость, весь город о ней говорит, скоро за границу поедет. Знаешь, сколько желающих к ней пробиться, но она не всех принимает.

Циньцинь отрицательно мотнула головой.

— Ну даешь! — фыркнула Суна, сморщив при этом нос. — Не умеешь ты жить! Ведь теперь перед нами все двери открыты, каждый может найти себе дело по душе. Я вот люблю знаменитостей, хочешь, с кем-нибудь познакомлю?

Циньцинь лишь усмехнулась в ответ. Познакомиться ей хотелось, уж очень скучно она живет. Но вовсе не со знаменитостью… А с кем же тогда?

— Бай-бай. — Суна помахала рукой.

— Постой! — Циньцинь догнала ее и, запинаясь, спросила: — Ты его знаешь?

— Кого?

— Здешнего слесаря, Цзэн Чу, он ходит с сумкой через плечо.

— Ах, этого! — Суна удивилась, а потом с видом человека, который все знает, презрительно спросила: — А тебе он зачем?

— Да просто так спросила…

— Лучше не спрашивала бы. — И Суна зашептала ей на ухо, обдавая приторным ароматом духов: — Он отсидел в палицзы [67] Искаженное русское слово «полиция», которое вошло в диалект Северо-Восточного Китая. год и три месяца, только в позапрошлом году выпустили. Я все узнала! Сначала думала, он герой и отец большой человек, — брехня! Матери нет. У мачехи рос, а сейчас один живет, в халупе, еду сварить негде! Заводские ребята говорили: дурак, мозги как у ящерицы, на начальство замахнулся. Была у него прекрасная работа, выгодная, кладовщиком служил на большом складе, а теперь вот выгнали, в слесари подался…

— Что ты говоришь? Неужели правда? — Циньцинь побледнела и схватилась за перила, в груди у нее защемило.

— Все правда, до единого слова, ручаюсь, я про всех все знаю, никогда не совру, — с жаром клялась Суна, все больше распаляясь, — Ты пойми, его взяли в январе тысяча девятьсот семьдесят седьмого. — Тут она жестом показала, как защелкиваются наручники. — Это уже после «банды четырех», значит, дело не пустячное, с политикой связано, с инцидентом на пекинской Тяньаньмэнь и борьбой с современными суевериями. В общем, настоящее преступление. Его посадили, но он не утихомирился, что-то записывал, тогда ему заломили руки за спину, надели наручники и продержали так две недели!..

Циньцинь стало страшно, она даже зажмурилась.

— Еще говорят, он псих. Сорвал где-то простую травку и поставил в бутылку с водой, а когда травка засохла, рыдал как ненормальный и вопил на всю камеру, что нельзя было ее срывать, потом налил в бутылку воду для полоскания рта. Смешно! И так просидел он год и три месяца. За политику. Заводское начальство тут ни при чем. А когда был кладовщиком, донес, что начальство списывает новые машины, на металлолом, а прибыль между собой делит; у них там все замешаны, сверху донизу, общая игра идет. Два года бился этот дурак головой о стену — и добился: выгнали вон, едва не остался безработным. В прошлом году его реабилитировали, но директор завода в воде не тонет, в огне не горит, по-прежнему ловит рыбку — в общем, все как было. Один псих не унимается. С виду он добрый, а в голове дурь, но это не сразу разглядишь…