Петер Хениш - Маленькая фигурка моего отца

Следом за ней я бреду в комнатку рядом с папиной лабораторией, несколько высокопарно называемую кабинетом. Там в красивых рамочках мама развесила фотоцикл «ГЕРМАНСКИЕ ВСАДНИКИ НА ВОЛГЕ». ПРЕКРАСНЫЕ фотографии. Разведчики на холмах, бесстрашные воины. Силуэты чуть-чуть размыты в лучах закатного солнца. Иллюстрации к Рильке. «Любовь и смерть». [26] Аллюзия на стихотворение в прозе Р. М. Рильке «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» («Die Weise von Liebe und Tod des Comet Christoph Rilke», 1899). Я не удержался и высказал маме все, что о них думаю.

— Послушай, мама, — взорвался я, — неужели ты не понимаешь, что все это лживый, чудовищный китч?

— А ну, замолчи! — оскорбленно оборвала меня мама.

— В принципе я с тобой согласна, — продолжала она, закрывая дверь в кабинет, в котором и так было неприятно холодно, — но тебе не пристало говорить в таком тоне о лучших папиных работах.

— Война превратилась для меня в рутину, — произносит голос отца, — ремесло военного фоторепортера превратилось для меня в рутину, я снимал все более и более механически. Поехал на фронт, сфотографировал, вернулся на командный пункт, проявил, написал репортаж, отправил в Берлин. Там снимки подвергали экспертизе, по большей части составляли из них новые циклы и оснащали пропагандистскими подробностями. Я часто удивлялся, что же в результате этих ухищрений получалось из моих фотографий. Но в сущности, — продолжает голос отца на пленке, — это перестало меня интересовать. Я выполнил свою работу, а что там сделает господин Геббельс с ее результатами, меня не колышет. Конечно, я следовал указаниям свыше, но разве сейчас я поступаю иначе? Если мне прикажут сфотографировать таксу так, чтобы, увидев снимок, все воскликнули: «Борзая!», — значит, я СФОТОГРАФИРУЮ ее так, чтобы все узнали в ней борзую.

Однако отзывы, которые получали его работы в Имперском союзе немецких журналистов, с каждым разом становились все более хвалебными. В газетах появлялись все новые и новые снимки за подписью отца. «Видели “Берлинер Иллюстрирте” от двадцатого апреля? — спрашивает он в одном из писем. — А первую страницу “Мюнхнер” [27] Крупнейшая газета юга Германии «Мюнхнер Нойесте Нахрихтен» («Munchner Neueste Nachrichten»), издававшаяся в 1838–1945 гг. от двадцать девятого мая? Я рад и горд, что мою работу теперь оценивают по достоинству».

«Доводим до вашего сведения, — говорится в письме земельного отделения Восточной марки Имперского союза немецких журналистов, — что ваша фамилия включена в закрытый список военных фоторепортеров, годных по своим моральным качествам для исполнения обязанностей журналистов и редакторов с особыми полномочиями. Как только вы покинете ряды вермахта, ваша фамилия будет включена в официальный список профессиональных журналистов и редакторов с особыми полномочиями. Включение в указанный список в вашем случае производилось на особых условиях и не требовало документально подтвержденного специального образования. Тем самым вы получаете гарантированное право, даже выйдя в отставку, продолжать деятельность немецкого фотокорреспондента…»

«Несколько дней тому назад, — пишет отец вскоре после этого, — мне снова предложили место фоторепортера и пропагандиста, на сей раз в Праге, в одном из тамошних издательств. Это уже четвертое или пятое предложение, и работу мне предлагают единственно потому, что видели мои опубликованные в газетах и журналах фотографии. К сожалению, в соответствии с распоряжением Имперского управления войсками пропаганды, я не имею права соглашаться, пока идет война. Однако работа в войсках пропаганды избавила меня от необходимости долго и мучительно делать карьеру в мирное время».

Это письмо, как и многие другие, отец отправил из Орла, города в верхнем течении Оки. Отец рассказывал об Орле много и с известной симпатией, и это название я запомнил с раннего детства. Орел — город, куда военный фотокорреспондент Хениш часто возвращался до августа сорок третьего года.

Должно быть, город этот был довольно красивый. Фотографиями его видов отец наполнил целые альбомы. На снимках предстают берег реки, два моста, два собора, улицы с рядом одинаковых арок, напоминающих о восточных пейзажах. На первых фотографиях Орел еще не разрушен.

Людская сутолока на Московской улице. Женщины в платочках, мужчины в простецких кепках. Базарный день: продавцы и покупатели оживленно жестикулируют. Немецкие солдаты с балкона разглядывают людскую толпу.