Петер Хениш - Маленькая фигурка моего отца

— Да, — признался я, — действительно родственник. Я его сын.

— С вашим отцом не соскучишься, — продолжал оператор. — Вечно шутит, всякие каверзы выдумывает. ХЕНИШ ЗНАЕТ, ЧЕГО ХОТЯТ ЖЕНЩИНЫ. Вашему отцу просто нет равных. А Клуб горилл? Это надо же было такое придумать!

Клуб горилл был и вправду создан моим отцом, хотя в существовании этой организации я долгое время сомневался. «Я основал клуб, — по секрету сообщил мне однажды отец с лукавой улыбкой. — В нем соблюдается следующее правило: всякий член клуба, повстречав председателя, обязан уплатить ему шиллинг. За это председатель до следующей встречи с членом клуба обязуется быть его телохранителем.

Председатель, само собой, — я, рядовые члены — в частности, большинство депутатов парламента. Я ведь сейчас почти каждый день снимаю в парламенте, так что моя тактика окупается. Клуб беспартийный, шиллинги я с радостью принимаю и от левых, и от правых. Увидев меня, федеральный канцлер послушно лезет в кошелек, как и лидер оппозиции».

Не знаю, может быть, про федерального канцлера он и заливал, но бургомистр Вены точно был членом Клуба горилл. В отцовской лаборатории на стене висела фотография, на которой он был снят вместе с бургомистром. «Глубокоуважаемому председателю Клуба горилл», — надписал ее бургомистр, а внизу разборчиво расписался: «Леопольд Грац».

— Для политиков, — пояснил отец, — членство в моем клубе — дело чести. Кто не вступит, рискует прослыть занудой и тупицей. Я им достаю только до плеча, но я их охраняю.

Отец усмехнулся. Ему льстило, что его, так сказать, выдумка пользуется успехом.

— Но штука в том, — заключил отец, что у всех один и тот же номер членского билета, вот только — рассмеялся отец, — они об этом не догадываются. Номер две тысячи двести тридцать два. Имея свой номер, каждый чувствует себя не просто частью коллектива, а личностью.

— Передавайте привет отцу, — попросил оператор, — скажите, от гориллы номер две тысячи двести тридцать два!

— Мой отец болен, лежит в больнице, — ответил я. Но оператор, по-видимому, этого не понял.

— Ну, ничего, пусть живет, — рассмеялся он.

— Отец в больнице, ему плохо, — повторил я.

— Ну, ничего, пусть живет, но не слишком наживается на нас, бедных.

Больше я не произнес ни слова. Камера жужжала слишком громко.

В больнице отец говорил слабым голосом, но на пленках, записанных до того, как он туда попал, его голос звучал еще твердо и уверенно.

— Мы кое-как пережили зиму, — рассказывал он. — Отразили два наступления русских, одно — перед Рождеством, другое — после. Многие погибли, но те, кто выжил, вновь собрались с силами и приободрились.

Впрочем, большинство, если честно, хотели одного, — вернуться в Германию. «Мы уцелели, — думали они, движимые простейшим инстинктом самосохранения, — и теперь хотим домой!» К тому же все уже осознали, насколько сильна эта самая Красная армия и как быстро она возродилась после огромных потерь благодаря неистощимым ресурсам этой страны без конца и без края. «Пока не поздно, как можно скорее вернуться!» Это чувство охватило тогда всех хоть сколько-нибудь вменяемых солдат вермахта, но говорили об этом только оглядываясь, не впрямую.

А иногда и вообще помалкивали, слишком было опасно. Ведь никогда не знаешь, кому можно доверять, а кому нет, особенно в войсках пропаганды. А что ты думаешь, пораженчество считалось уголовным преступлением! Ведь именно от нас ожидалось, что мы будем поднимать моральный и боевой дух армии.

Ну, да, это мы и делали. Писали и снимали и для фронтовых газет, распространявшихся среди солдат, и для газет тыловых. Министерство пропаганды тоже пришло в себя после зимнего кризиса и снова стало давать нам очень точные указания. Меньше реализма, больше идеализма!

Мы опять увязли в грязи: русская зима не только начинается, но и заканчивается распутицей. В окопах вода стояла по колено, бункеры и блиндажи превратились в пруды. Солдаты целыми днями ходили в мокрой форме. Ночью она замерзала, а днем снова оттаивала.

Так все и было. Но из зрелища лишений и грязи тоже можно делать пропагандистские картинки. Вот, например, утопая в грязи, тянут кабель связисты (даже в самой неблагоприятной ситуации не прерывается связь с родиной)… Вот орудийный расчет толкает увязшую повозку (еще, еще, ребята, навались!). Браво, Хениш! Вы знаете, как сделать эффектный снимок! Сжать зубы, навострить уши, не сдаваться!

Отец избегает прямых вопросов, предпочитая сосредоточиться на заочном бракосочетании. Эту историю он особенно любит. Когда он к ней приступал, слушатели могли расслабиться. Гостям подливали вина, мне — малинового морса или яблочного сока.