Тэд Хеллер - Офисные крысы

Между тем он продолжает.

— Ларкин… Вы не тот парень Марко Ларкин из «Ит»?

— Да. Это я. Марк Ларкин. Так во сколько мы с вами встречаемся?

— Я думаю, часа в три.

А я думаю, что прямо сейчас, потому что…

Потому что Марк Ларкин, сукин сын, которому я объяснял, как принести Регине кофе, подонок, тискающий рукой челюсть, мерзавец, который не верил, что я отправлял факс лицевой стороной вниз, напыщенный подхалимствующий жополиз в подтяжках с галстуком-бабочкой, ублюдок, который посмел назвать меня «старичком», как будто мы вместе ходили в Итон или Гарроу… потому что Марк Ларкин, помощник редактора (и у меня такая же должность!), встречается в три часа с маэстро Гастоном Моро, генеральным директором всех широко разбросанных подразделений издательства, от Нью-Йорка до Гонконга и от Сан-Пауло до Москвы! Как такое может быть?!

Ну, я обрадую сегодня Вилли!! Он совсем перестанет спать…

— Да, в три, — говорю я горбатой рептилии. — Жду с нетерпением.

— Регина расхваливает мне вас.

Он снова начинает играться с кнопками банкомата, а я выдаю:

— Возможно, мне придется отменить встречу из-за твоего дыхания, Гасси. Вонь на самом деле ужасная. Или, может быть, я пришлю тебе жевательной резинки либо жидкость для полоскания рта по внутриофисной почте в преддверии нашей болтовни. Я хочу сказать, мужик, что это однозначно тошнотворно и несомненно смертельно. Ты можешь убивать людей своим дыханием.

— Ах ты, нахальный сквернослов! — выплевывает он, по его печеночным пятнам пробегает судорога, и слюна пузырится на губах. — Как ты смеешь!

— У тебя зубы как…

Я не могу продолжать, потому что он старый, больной человек и, если не считать предстоящей встречи с Ларкином, никогда не делал мне ничего дурного. Хоть я и вложил карающий меч Немезиды в руку якобы Марка, но к началу совещания старик все позабудет.

Я начинаю пятиться назад. Несколько двадцатидолларовых банкнот выползают из банкомата; Гастон медленно поворачивается кругом, словно башня подбитого танка, и сгребает деньги.

— Что это? — шепчет он. — Это… это на деньгах?

Я вижу, что углы купюр помечены красными чернилами.

— Это ничего. Не волнуйтесь, они настоящие.

Он кладет деньги в бумажник. Банкомат издает гудок.

— Не забудьте вашу карточку, — говорю я, вкладывая ее в серую пятнистую дрожащую руку.

Когда я вставляю свою собственную карту, аппарат сообщает, что у него не осталось больше денег. Гастон Моро и «Стилет» обчистили его.

Спустя несколько часов мы сидим в малом конференц-зале с Бетси Батлер и Лесли Ашер-Соумс, обсуждая заметку на полстраницы, которую я написал о труппе швейцарских мимов — массовиках-затейниках (за десять минут общения с ними я получил больше материала, чем от трехчасовой беседы с Итаном Колеем).

В этот момент в дверном проеме появляется Марджори и спрашивает нас, слышали ли мы уже.

— Слышали что? — уточняет Бетси.

— Вы хотите сказать, что не слышали? Гастон скончался. Он умер у себя в офисе.

Мы смотрим друг на друга. Это определенно не самая неожиданная новость на свете. Но все же…

— Я видел его всего несколько часов назад… — говорю я. Это звучит так, что само собой напрашивается окончание фразы вроде: «…и он выглядел прекрасно». Но концовка повисает в воздухе.

Когда входит Вилли и спрашивает, слышали ли мы уже, наши потерянные лица служат ему ответом.

Затем появляется Марк Ларкин; он без пиджака, рубашка помята, бабочка на резинке съехала набок… Я нисколько не сомневаюсь, что он придал себе этот растрепанный вид перед зеркалом в туалете.

— Я обнаружил тело, — сообщает он нам, хватая ртом воздух.

— А что ты делал у него? — спрашивает Вилли, сразу беря быка за рога.

Марк Ларкин демонстративно не замечает этого вопроса.

— Я вошел в его кабинет, — продолжает рассказывать он, — а Гастон уже лежит лицом вверх, на холодном мраморном полу, а глаза и рот у него широко раскрыты.

Мы ошарашены и молчим, а Марк Ларкин вещает голосом, исполненным глубокого смысла:

— Это печальный день… Человек, который изменил образ американского журнала… нет, образ издательского дела во всем мире. Как там сказал кто-то однажды о Джоне Бэрриморе? «Нам посчастливилось жить в одно время с ним».

— Гм-м-м-м, — Бетси нервно постукивает авторучкой по стопке бумаги.

— Это о Чарли Чаплине, — поправляет Вилли. — Кто-то сказал это о Чарли Чаплине.

— Нет, по-моему, это было сказано о бейсболисте Джеке Робинсоне, — вставляю я.