Наталья Галкина - Покровитель птиц

Пейзаж с белой ночью.

Сирень, видимо, уже зацвела, холода, связанные с днями начала цветения ее вкупе с черемухой, отпустили город, а цвета разнооттеночной сирени и призрачно белой черемухи растворились во всепроникающем воздухе заговоренного города, покрасив здания, тротуары, проспекты, переулки улицы, бульвары, купы дерев, тупики лиловым, как некогда подкрашивали стекловары, самые умелые стекольщики хрусталь парадных дворцовых люстр добавкой золота, отчего прозрачные условные листы подвесок приобретали лиловизну, легкий фиолет.

Пейзаж пропитан был этим лёгким отсветом золотой добавки, не присутствующей на листе гознаковского ватмана сирени. Однако, как известно, всепроникающий воздух успевал с детства, с юности, проникнуть в душу каждого жителя Петербурга, и теперь резонировал в ответ на изображение белой ночи. Тихо было в темной раме, тиха была замечательная петербургская ночь, подобная привидению, андрогинному мифологическому существу полуночи-полудня, никто не стрелял в изображенной округе, ни один «воронок» с арестантами не пронесся по мостику над водою (Екатерининского канала? Мойки? или то был Крюков канал неподалеку от бихтеровского дома?), в окнах нет света, всё как тогда, и платье на невысокой девушке, подстриженной в скобку, белое, и стояли они с кавалером, точно зачарованные, у парапета, спиной к мосту, глядя, должно быть, на дальний, невидимый зрителю, следующий мост.

— Всё, как тогда, — сказал Клюзнер. — Вот только я был не в морской форме, в кавалерии до войны, в пехоте после. Другая форма другого цвета.

— Извините, недоглядел, — сказал Захаров.

Рассмеялись, разошлись.

Так бы и простояла в бормотании кратких диалогов о пиве, погоде, футболе, поджигателях войны, дамах, то есть бабах, инопланетянах и ценах на мормышки пивная очередь, если бы следовавший из консерватории к месту своего появления на свет Шурик, задержавшийся ненадолго возле ларечного оконца тезки своей, не решил похвастаться перед приятелем маленькой, с ладошку, немецкой губной гармошкою.

— Трофейная, я думаю, — сказал он. — Мне ее намедни дядюшка подарил.

Поскольку Шурик, как многие музыканты, имел свойство играть на всем, что играет, без обучения почти, заиграл он на малютке-гармошке. Сперва «Чижика-пыжика» — поскольку рядом была Фонтанка, где чижик водку пил.

Очередь навострила ушки.

Потом «Вечерний звон».

Неожиданно подпели друзья-филологи.

Тут со стороны Никольского переулка подошел известный эстрадный частушечник со своим маленьким, известным всем любителям эстрады и редким обладателям телевизоров небольшим концертино.

И пошла писать губерния.

Из парадной своей выплыл известный композитор-песенник, любимец народный, композитор C.-С., слушал благосклонно, улыбаясь, покивал Шурику. Шурика знали многие музыканты, еще и потому, что в качестве хормейстера был приставлен он к певицам сестрам Фёдоровым, которых, в частности, неустанно обучал не ругаться матом: принес копилку в форме гипсового с выпученными очами кота, велел за каждое нецензурное слово кидать туда рубль; ну, суммы набирались поначалу изрядные, потом сестры стали жалеть денег, сработала рублевая цензура.

Особо оживились, когда завели гармошка губная с концертино частушечные переборы. Даже пивная Шура из заповедного оконца выкрикнула свое:

Звякали в такт кружками, стучали по деревянным ящикам тары.

Пока перепивший пивка с водярой нехороший завсегдатай не стал делать топотушку, кружиться и блажить во всю фальшивую хриплую бедную глотку:

— Ты это прекрати! — вскричал Толик. — Ты нарушаешь! Сейчас милиционер из-за угла выйдет, заарестует тебя! Лучше «Семёновну» пой!

Одновременно открылись окна на втором этаже сюзоровского дома, к коему примыкал ларек, и эркера, и Гарсиса с тетушкой Симой (боровшейся, как мы уже знаем, с нездоровыми туалетными наклонностями завсегдатаев ларька) воскричали свое.

Музыка и пение прекратились. А Шурик завел с филологами умный разговор про домашнее музицирование, в старое время свойственное всем слоям населения: аристократы на роялях, арфах и скрипках, разночинцы на фисгармониях, народ на балалайках и гармошках. По его словам, домашнее музицирование, прекратившееся во времена Гражданской войны, поддерживало культуру от Кушки до Чопа и непосредственно являлось одним из решающих факторов благосостояния страны.