Наталья Галкина - Покровитель птиц

Он рисовал и занимался живописью потому, что она рисовала, и бросил, желая самостоятельности, взросления, разрыва слишком тесной с ней связи. Нет, все-таки не поэтому. Потому что музыка победила: победила Судьба, которая всегда сильнее любви.

Аккордеон был трофейный, красивый, с перламутровыми кнопочками, с инкрустациями. Игравший — с трудом, нерешительно — подбирал мелодию, не всегда в лад звучали аккорды. Зато певец был подходящий, звонкий тенорок, слух хороший. И песня была новая, пока еще незнакомая:

— Дай мне аккордеон.

— Товарищ старший лейтенант, это мой, трофейный! Вы себе еще найдете.

— Я его отбирать у тебя не собираюсь. Дай, подыграю.

Вот старший лейтенант играл хоть куда, склонив голову к аккордеону, темный чуб упал на лоб.

Тенор, счастливый, вывел второй куплет:

— Надо же, — шепнул один из завороженных слушателей соседу, — яврей, а так на гармошке играет.

— Бобик твой яврей, — отвечал с достоинством сосед, — а это комиссар нашего штрафбата, понтифик, то есть, мостостроитель, отчаянный мужик.

Кончилась песня, вдруг все зааплодировали, захлопали в ладоши, руки внезапно сами вспомнили мирных времен жест.

Старлей стал было возвращать аккордеон владельцу, а тот, покраснев, не хотел поначалу брать:

— Товарищ старший лейтенант, дарю, пусть будет ваш, вон вы как играете, как из ансамбля, а я еле-еле.

— Ничего, научишься, — отвечал Клюзнер, — а я на самом деле на другом инструменте играть обучен, мне бы рояль.

— Да-а… — сказал слушатель-пехотинец штрафнику, — и аккордеон не взял. Играет-то как! Он у вас из ансамбля?

— Композитор он, — отвечал штрафник важно.

— Это что? Инженер?

— Музыку пишет.

— Может, он и эту песню написал?

— Нет, эту нет. Не стал бы скрывать. Он вообще-то на рояле играет. Ему бы рояль. Он говорил, у него дома есть фисгармония. Думаю, она вроде гармони.

В этот волшебный город, не единожды заколдованный и расколдованный музыкой, надо было войти, оставив на улицах тысячи убитых, то ли взять его, то ли освободить. Все чудесные чеканные силуэты домов с острыми статуями кровель, башенками, решетками, шпилями, бронзовыми лошадьми, вся красота не спасла его жителей, как детей города Гаммельна от дудочки колдуна-крысолова, шли за крысоловом, скрылись с ним в водах речных; ни один город не встречал Гитлера такими восторженными толпами, как Вена, вступив в игру на стороне зла. Ибо сказано: если не Господь созиждет град, всуе трудишася зиждущии, если не Господь сохранит дом, всуе бде стрегий. Предместья лежали в руинах, на ночных перекрестках горели костры, где можно было отведать горячей похлебки, трофейных какао и кофе, шнапса и чего только не наслушаться: люди выходили к костру из тьмы и уходили во тьму, безымянные, незнакомые, как случайные разговорившиеся попутчики, без страха, что кто-то услышит неосторожную речь и донесет. У ночных костров услышал он, что в юности жили тут Ленин, Сталин (под псевдонимом) и Троцкий, Ленин учил Сталина кататься на велосипеде, да не научил, что Сталин хотел взять Вену быстрее, чтобы не попали в чьи ни попадя руки архивы, где невесть какие сведения о нем хранились, и именно он велел, когда утихнут бои, возложить венки к памятникам Бетховену и Штраусу. Штраусу, может быть, потому, что статуя игравшего на скрипке (на фоне водоворота полуголых русалок голубого Дуная) короля вальсов была позолоченная, ее одну будущий генералиссимус из всех венских статуй и запомнил. Мародеры хвастались трофеями, мечтатели хотели домой.

Но это был город, где стояли памятники композиторам, самым любимым, не только королям и полководцам. Он почувствовал небывалый подъем, придя туда, куда стремился, — в музыкальный уголок веселого зеленого полного цветов кладбища Вены. «Мама, я тебе расскажу, когда вернусь домой, как я пошел на кладбище точно в гости. Ты когда-то любила гулять по кладбищам, а я тебя не понимал. Веришь ли, мне стало так весело, и я подумал: „Наконец-то я среди своих!“»