Наталья Галкина - Покровитель птиц

Но открыла тетушка, вскричавшая:

— Живой! Живой!

Ей было неизвестно, когда точно умерли Любовь Клюзнер, бабушка и его брат. Месяц самой страшной зимы провела она сама между жизнью и смертью, потом долго словно выбирала — остаться ли в живых; и всё дивилась, отчего это племянник с сестрою ее не навещают. Когда она добралась до их квартиры, их в живых уже не было.

Он не был уверен в том, что она рассказала ему всё, что знает. Она отвела ему угол комнаты, он повесил у окна портрет Баха и настенную тарелочку со щербинкой. С дивана, на котором тетушка ему постелила, он видел щенков, черного и белого, солому сарая или яслей, где оба они стояли, воробьев, плетень с рогожкою за белым щенком, прислоненную к стене лопату за черным.

Где похоронили мать, бабушку и брата, тетушка не знала. Позже, потом, бывал он и на Пискаревском кладбище, и в Парке Победы, превращенном архитектором Кирхоглани в парк-полигон пепла одного из главных крематориев блокадного Ленинграда. И ничто не подсказывало ему; где любимые существа покоятся на самом деле. И он, и тетушка остались в неведении относительно судьбы среднего брата, который не умер от голода и холода, но ушел в ополчение и был убит в одном из первых боев.

Уснуть он не мог. Он думал все годы войны, что защищает не только большую родину, не только человечность и справедливость, но и этих женщин, которые погибли, изголодавшись, замерзнув, закоченев, пока он — что? когда это было? что он делал тогда, когда это случилась, и никакая интуиция, очерствев и оглохнув, ничего ему не подсказала? стоял в ледяной воде одной из рек? спал, как убитый, в теплой землянке? хлебал похлебку из котелка, заедая ее хлебом, которого у них не было? Он не сумел их защитить. Даже мысль его не долетела до них, и ни одного из их последних слов, если были слова, он не услышал. Всю жизнь он себе этого не смог простить. Как они, должно быть, молились за него обе! Он умудрился обойтись без ранений, так, царапины, все не в счет, он остался жив, он увидел Вену по их молитвам, по твоим молитвам, матушка, прости меня, вот я вернулся, а тебя нет. Но белела, маячила перед ним на стене в полумгле тарелочка со щенками, как последнее ее письмо, последнее ему утешение; и под утро сон сморил его.

Утром тетушка сделала ему бесценный подарок — две вышивки, матушкина и бабушкина, несколько фотографий, с которыми он до конца дней не расставался: отец с матерью, снявшиеся у петербургского фотографа молодожены; трое мальчиков, братья, он самый младший; он в буденновке с Розой; да четыре астраханских открытки: караван киргизов с верблюдами и тюками на покрытой льдом Волге, театр «Аркадия», улочка без названия (ни в памяти, ни на открытке не отыскалось), по которой столько раз водила его за ручку матушка Любовь, да степь, где она сказала когда-то: «Смотри, цветы».

Ларёчная Шура запаздывала.

Народ уже стоял у ларька, впрочем, некоторые сидели: Мотыль на корточках (он вечно сидел на корточках, как азиатский мальчик, складывался наподобие перочинного ножа, торчали колени, с трудом шел в складку стоявший колом неподобной длины передник, коленкоровый ли, клеёнчатый, некоей социалистической чертовой кожи), карлик сидел на гранитной тумбе, одном из закругленных, без шляпки раритетных обабков, некогда стоявших в городе повсюду возле подворотен и на углах, дабы защитить мостовую и граждан от колес или боковин арбы какого-нибудь неловкого ямщика (постепенно с переходом на асфальтовое мощение их поснимали, пустили на фундаменты, лишив детей и нищих малых даровых табуреток городского пейзажа), Толик сидел на ящиках вместе с двумя мрачными завсегдатаями. Остальные стояли, кто избочась, кто прислонясь к сюзоровскому угловому дому-кораблику, к которому приставлен был пивной объект. Клюзнер подпирал плечом ларек: ему казалось, что накануне прислонил он к подножию деревянного хмельного скворечника свою нотную папку, и теперь, надеясь на шурину аккуратность, полагал, что она припрятала папку в заведеньице. Захаров стоял с бидонами, третий бидон держал индеец, им не хотелось возвращаться порожняком.

— Опаздывает тетя Шура, — сказал Мотыль появившемуся со стороны Дровяного переулка Абгарке с красной кастрюлей на голове.

— Начальство, — заметил карлик, — не опаздывает, а задерживается.

— Почему, — спросил Абгарка, — у русских всех зовут тетями и дядями? А не отцами и матерями, например, как апа и ата?