Ян Ленчо - Соло для оркестра

— А Дуда? Дуда такой же?

— Пускай остается с ними. — Голос Буца срывался. — Если б все, кто потолковей, драпали из слободки, там остались бы одни… Жил бы он лучше со всеми и немножко заботился и о других. Сородичи все ж таки. Чего нам лезть в ихние дела? Нет, правда… Понимаешь…

— А Дуда? — упрямо повторил Эмиль. — Дуда тоже? — Он стоял, строптиво нагнув голову, исподлобья уставясь на Буца.

— Переселится он, а через день-другой за ним притащится в деревню половина слободки. Расселятся у него во дворе, слепят себе халупы, как в Павловицах! Господи боже! Больно здорово! Устроить цыганскую слободу посередь деревни! Или ты надеешься на чудо?

— Чудо? — Эмиль обливался потом, от солнца темнело в глазах. — Чудо ты сотворишь собственноручно. Ясно? Пригонишь свой национальный комитет, и я с ними потолкую.

Буц остолбенел и выдавил нечто нечленораздельное.

— Слышал?

— Да как же… — Он не договорил, обалдело глядя на Эмиля.

— Да. И ты это сделаешь, — раздельно проговорил Эмиль. — Ты что, речь потерял? Или слух? А может, тебя это не устраивает?

Буц неподвижно стоял, моргая голубыми глазками, словно отсчитывал слоги. Наконец он приоткрыл рот, словно не веря, что Эмиль не шутит, и выждал несколько секунд, когда тот захохочет, разряжая напряженность.

— Прошу прощенья, — произнес он непривычно тихо. В голосе его послышались обида и какая-то вялость.

Видали его, засранца, распалялся Эмиль. Знаю я вас, еще бы! Ах ты, вонючка… На таких, как Дудова, разеваешь пасть, а стоит прикрикнуть на тебя самого — сразу поджал хвост и стал тише воды ниже травы.

Он даже побагровел от возбуждения.

Буц избегал его взгляда и все моргал, глаза у него повлажнели — и Эмиль невольно сравнил их с разбухающим в воде горохом.

— Ладно, ладно, — примирительно обронил Буц. — Раз уж тебе сильно хочется, пошарю, кого-нибудь, может, и соберу. Будет сделано, Эмиль, не боись. — И, отойдя, недовольно пробурчал, скорее для своего успокоения: — Ладно. И нечего с ходу собачиться. Раз тебе так хочется — будет комитет.

Часа через два Эмиль, томясь, стоял, выглядывая из окна конторы правления. На стенах конторы были развешаны полученные кооперативом дипломы в рамках, висел портрет президента. На столе, заваленном газетами, — телефон и пишущая машинка, возле стола — шкаф, стулья.

Буц, недавно вернувшийся из деревни, перебирал бумаги, шуршал, стучал ящиками, изредка произносил слово-другое, голос его звучал предупредительно, и Эмиль даже сказал бы — услужливо.

Эмиль слышал за спиной его сопение, но думать о Буце не хотелось.

Солнце клонилось к закату, от горизонта взметнулись желто-оранжевые сполохи, окрасившие нижний край неба. Во время учебы в Праге Эмиль долго не мог привыкнуть к странному городскому времени. Вечер там наставал значительно позже, чем дома, и день, перед тем как уступить место сумеркам, как бы задерживал дыхание. А приехав домой, он опять-таки удивлялся, что ни свет ни заря, уже во втором часу, просыпались птицы. День здесь начинался, да и кончался тоже, на добрый час раньше.

— Скоро соберутся, — услышал он голос Буца. — Но предупредить удалось не всех, дома не застал.

Эмиль не ответил.

Деревня дремала, застывшая, околдованная зноем.

И вдруг раздался колокольный звон, торопливый, словно убегающий…

— Что это? — насторожился Эмиль.

Буц замер и тоже прислушался.

— Как на пожар. Проклятье, вот еще не хватало!

Он подбежал к окну.

Из-за угла со стороны площади что-то кричали.

Они выскочили на улицу.

Эмиль увидел Петраша — это он стоял возле старой звонницы между ореховыми деревьями и яростно дергал веревку, размахивая руками вперед-назад, словно качал воду из колодца и одновременно призывал на помощь небесные силы.

Колокол повышал голос, задыхаясь, торопил.

— Что горит? — спросил Буц.

— Деревня. Вся деревня сгорит, коли цыган сюда пустим, — откликнулась женщина в черном платке и враждебным, недобрым взглядом смерила Эмиля.

Эмиль с Буцем переглянулись.

Колокол не умолкал, и деревенские суетливо сбегались со всех сторон, пыльные, потные, бросив дела во дворах и огородах. Лица у всех злые, непримиримые.

— Не позволим, и все тут. Никто не имеет права заставить нас!

Голос был пронзительный и ядовито-колючий.

— Выгоним их!

Эмиль в недоумении озирался по сторонам. Все было как в кошмарном сне. Почему? Господи, почему?!

Ему почудилось, что время вернулось на много лет назад: он увидел кучку мужиков, в растерянном напряжении толпившихся перед конторой графского имения. Управляющий с крыльца оглядывал стоявших внизу.