Ян Ленчо - Соло для оркестра

Ольга давно не мыла окон. Да и вообще давно не убирала в комнате. Встала, надавив, закрыла неплотно прилегающую раму, принесла тряпку — вытереть лужи. Сначала пол, окно, пятно на стене… Быстро переоделась и принялась за основательную уборку. Вытерла пыль, навела блеск на безделушки — она словно ласкала их, словно просила прощения за то, что совсем их забросила. «Человек не всегда может жить в мире с целым светом, — говорила она себе, — но с самим собой он обязан жить в согласии. Все это стало уже частью меня самой, как же я могла так запустить свою комнату? Из этих чашечек мы пили кофе, а вот фотография Петера на комоде, его улыбка, его высокие брови, красивый выпуклый лоб — все это давно стало частью меня, боже мой, и будет частью меня до самой смерти, эти шесть лет мне никогда не вычеркнуть, я не смогла бы их вычеркнуть, даже если бы и не ждала ребенка. Петера уже не будет со мной. К этому надо привыкнуть — чем скорее, тем лучше. У меня и впрямь есть только то, что было, зато уж этого никто у меня не отнимет».

Ольга приняла душ и поставила кипятить воду для чая. Наливая кипяток в стакан, зацепила его и разбила… Смотрела на осколки и ждала, когда появятся слезы, когда расплачется — от усталости, напряжения и одиночества. Она предвкушала, как поможет ей плач, как он разом снимет все напряжение, давившее ее уже целые недели.

Но слезы не приходили. Ольга поняла, что ждет их как логическое следствие нервотрепки, и ей стало смешно. Она собрала осколки, шепнула им: «Принесите мне счастье», снова вскипятила чай и закуталась в одеяло.

«Отныне мне нужны тишина, покой и хорошее настроение, — сказала она себе строго. — Если что, вскипячу себе чай, спрячусь под одеяло. Фотография меня не оскорбит, а живого не хочу больше видеть».

Она закрыла глаза; ей казалось — дождь кончается. «Вот кончится дождь, выставлю герань на подоконник, подожду, когда появится радуга, раскинется по небосклону, расцветит мир». И в эту минуту к ней вернулось то чудесное, что она помнила с детства: явор, белая сирень, цветущая герань и певучий голос бабушки.

Воскресенье в гостинице — суматошный день. Постояльцы приезжают, уезжают, гостиничный вестибюль напоминает муравейник. Пан Матушка дремлет, а у Ольги полна голова забот.

На лестнице показался приезжий из сто третьего номера, сбежал по красному ковру, лихо взмахнул зонтиком.

— Целую ручки, Оленька! Прекрасный вечер, не так ли? При такой духоте неплохо бы немного водички!

— Воды столько, что и для крокодила хватит, — отозвался швейцар.

— Ах, пан Мату-у-ушка, — приезжий развернулся ловким пируэтом, — а я вас и не заметил!

Пан Матушка надвинул белую фуражку на глаза и притворился спящим. У него был повод обидеться. Швейцара, который сидит тут уже двадцать лет, нельзя не замечать! К тому же жилец из сто третьего номера без надобности произнес его фамилию с долгим «у», а к этому пан Матушка был особенно чувствителен. Бывало, и другие приезжие растягивали его фамилию, особенно жители Липтова. Пан Матушка давно делил людей на липтаков и остальных.

Жилец из сто третьего номера закружился в новом пируэте и нежно проворковал Ольге:

— Милая барышня, у вас все еще не нашлось времени для меня?

— Где ж его взять? — заставила себя улыбнуться Оля.

В это время зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— К сожалению, Петер, — сказала она холодно, — сегодня вечером мне некогда. Нет, завтра тоже не смогу. У меня вообще нет времени, пан инженер.

— Я рад, что и с другими вы так же холодны, как со мной, — произнес постоялец сто третьего номера.

Если бы он этого не сказал, возможно, Ольга и сама бы не осознала, что же она ответила Петеру.

— Скажите хоть, как вы себя чувствуете? — настаивал приезжий.

— Спасибо, хорошо, — ответила она официальным тоном.

— Рад, рад, — пропел он и, взмахнув зонтиком, покинул вестибюль.

Пан Матушка словно только этого и ждал. Он с трудом поднялся с кресла, положив фуражку на его спинку.

— День-деньской дрыхнет, словно молодожен в медовый месяц, а по вечерам выходит на охоту… Любит здешние кабачки! Шляется по ним в любую погоду! Тьфу! На это способны только липтаки да кобели, — сказал он угрюмо.

Ольга догадывалась об истинной причине его удрученного состояния: альпинистки из Кошиц еще не вернулись. Вчера утром они отправились в поход, но к вечеру не возвратились… Теперь их разыскивает горная служба.

Швейцар сделал несколько кругов по вестибюлю, а потом обрушился на Ольгу: