Ян Ленчо - Соло для оркестра

— Оставьте ее, она же ребенок!

— Кто тут быль? — Немец начал размахивать автоматом.

— Никого не было.

Он допрашивал, грозил, уговаривал, кричал, и тебе вдруг пришла мысль отослать его к священнику — пусть там спросит, кто мы, можно нам верить или нет. Он поколебался, но пошел. И вскоре вернулся. Разговаривал уже спокойнее, не кричал, но облазил весь дом. Закончив обыск, прищурил злющие глаза:

— Счастье ваше, что завтра уезжаем. А то я бы вам показал! Но все равно — сидеть тихо! Тихо сидеть!

На следующий день жена священника рассказала, какую комедию разыграла она перед эсэсовцем: «В этих местах партизаны?! Да что вы! Туронёва! Побольше бы таких людей! — обрушилась она на него. — Достойная, приличная женщина».

Тут она даже не лукавила. Наговорила с три короба похвал, так что даже если он всему и не поверил, то все-таки подозрительность его убавилась: священникам немцы доверяли.

А мне до сих пор согревает сердце воспоминание, что я успела вас предупредить.

Когда я думаю обо всем случившемся, мне приходит в голову, мама, что мужество — это не только умение стрелять из ружья. Решилась бы я после пережитого страха поступить как ты? Не знаю. А ведь ты сняла лыжи (к тому времени ты уже прилично научилась на них ходить — и вообще, просто невероятно, чего ты только не освоила в свои сорок лет!) и, надев рюкзак, одна отправилась в горы. Ты не хотела, чтобы Борис или кто другой попался немцам и поплатился жизнью. Поэтому рискнула сама. И не прекратила своих походов даже после того, как узнала, что отец не вернулся с задания…

Это не сломило тебя, ты помогала отряду до конца. Сумела одна нести свою боль, таить ее от людей и от нас, детей, не лишала нас надежды до той самой поры, когда радость победы приглушила горе.

Приезд Бориса всколыхнул во мне все эти воспоминания.

Мы переписывались с ним и после того, как тебя не стало. Он мечтал побывать здесь, ты ведь знаешь. Но как-то не получалось. И вдруг — телеграмма. Из Минска. Его посылают по каким-то делам в Братиславу. Надо ли тебе объяснять, что это была за встреча! Он выкроил немного времени, и мы вместе побывали в Дубине, забрались на Колибу, где он партизанил, и через Калиште вернулись обратно.

Сейчас Борис уже на пути к границе, и я снова одна. Хотела было написать Верке, чтобы приехала дня на два, на три — боялась остаться наедине с воспоминаниями, но теперь рада, что не сделала этого. Давно уж так остро не нуждалась я в открытом разговоре с тобой, как в этот вечер.

Не печаль сейчас лишает меня сна, мама. Твоя внезапная болезнь и страшные дни, последовавшие за ней, — это уже отболело, уже пережито. Сегодня, впервые после твоего ухода от нас, когда я вместе с Борисом прошла по всем тем местам, которые врезались мне в память, когда перед моим взором чередой пронеслись все годы, проведенные рядом с тобой, я вдруг поняла ясней, чем когда-либо прежде: сколько же осталось во мне от тебя! Сколько ты дала мне!

Ты даже не можешь себе представить, как я хочу быть похожей на тебя.

Вот только сумею ли?

Перевод с чешского Е. Щербаковой.

По улице с грохотом несся военный газик. Застонали тормоза, газик резко качнуло. Старик укоризненным взглядом бледно-голубых глаз проводил этих полоумных. Черный щенок охотничьей породы, тершийся о его ноги, прижался к стене. Машина остановилась у тротуара. Старик выпрямился, подкрутил усы.

— Великолепный пес, папаша, — прогудел чей-то бас, и из машины выбрался могучего телосложения военный — золото так и сверкает: погоны, звезды, орденов полная грудь.

— Чистокровный, — гордо сказал старик и по привычке в знак приветствия приложил к полям шляпы два пальца.

— Пол-Чехословакии проехал, но это первый сеттер-гордон, которого я здесь вижу. И такой красавец — хоть сейчас на выставку! Мой сын до войны говаривал: на уток без сеттера-гордона — все равно что на зайца без гончей!

Вечером старик отправился выпить стаканчик вина — оно даже не показалось ему сегодня таким скверным — и вот уже в четвертый раз принимался рассказывать:

— Псарня у меня — заведение мирового масштаба! Не беда, что состоит она из одной конуры да одной сучки, зато родословная какая! Прабабушку импортировали из Англии, когда Альбион еще был великой державой, у отца предки — все фон да оф, а из-за моего младшенького сегодня один славный русский генерал чуть носом стекло не продавил! Говорит: поздравляю, папаша, я изъездил всю Европу и близлежащие континенты, а такого сеттера-гордона, ей-богу, в жизни не видывал!