Ян Ленчо - Соло для оркестра

Могу себе представить, мама, каково тогда было у тебя на душе. В скорую встречу верится с трудом, если в двух шагах, там, за лесом, — немецкие солдаты, и они в два счета могут положить конец всем надеждам — ведь каждому, кто осмеливался помочь партизанам, грозила смерть; как тут поверишь, если и нас, и папу на каждом шагу подстерегали тысячи опасностей.

Тебя терзали страхи о будущем, а мы с Веркой строили догадки насчет того, с бородой ли наш дядюшка или только с маленькой щеточкой усов под носом.

Нам повезло. По дороге нас не останавливали, и поздним вечером, истомленные и голодные, мы постучали к дядюшке в окно. Помнишь, какой он появился тогда в дверях? Для своих восьмидесяти на удивление прямой и высокий.

— Чего вам, люди добрые? — спросил он.

Услышав имя отца, тотчас засуетился, пригласил в дом, растопил печку и начал варить суп.

Отец знал, куда нас посылал. Найти такое прибежище было счастьем. Что было бы с нами, не обернись все так удачно?.. Жаль, что мы не догадались перебраться сюда сразу после ареста отца.

И дядюшкин одинокий домик, и вся Дубина были удобны и по многим другим причинам. Ты знаешь, что я имею в виду, хоть поначалу и хотела это от меня утаить.

Я всегда спала чутко и однажды услышала, как в окошко постучали. Не в то, что выходило на дорогу, а в заднее, глядевшее на косогор, подымавшийся от деревни к лесу. Только я собралась тебя разбудить, как ты сама вскочила и тут же открыла. С кем-то пошепталась тихонько, что-то, как мне показалось, передала, потом закрыла окно и легла снова.

— Кто это приходил ночью? — спросила я утром.

— Да жена священника.

— А зачем?

— Просила взаймы.

На этом разговор и оборвался — ты давала мне понять, что ни к чему быть слишком любопытной.

С женой священника-лютеранина, дядюшкиной племянницей, мы скоро подружились, и она раздобыла для тебя радиоприемник. В тот же день я случайно оказалась у них. И невзначай спросила, зачем она приходила к нам ночью. Она растерялась, как-то странно поглядела на меня и наказала никому больше об этом не упоминать. Наверное, с тобой она поделилась нашим разговором, потому что позже ты рассказала, кто был у нас ночью. Я тогда немножко обиделась — неужто я не умею держать язык за зубами? Я уже и сама немного разбиралась в таких делах и дала себе слово, что буду нема как могила. И не нарушила его, ведь правда, мама?

Раз или два на неделе раздавался по ночам знакомый стук в заднее оконце: там-там-татам. Это подавал о себе весть Юра, связной папиного отряда. Он приходил узнать новости, которые ты ловила по разным радиостанциям, забрать приготовленный провиант, белье или одежду, а если удавалось раздобыть — и лекарства.

Мамочка, дорогая, для меня до сих пор загадка, как из кусочков полотна, тряпок и лоскутков тебе удавалось шить рубахи, трусы, портянки, шарфы, куртки и бог знает что еще, без чего там, в горах, нашим трудно было бы перенести зиму. Как из тех крох, что были припасены для нас, и из того, что удавалось раздобыть, ты набирала узелок еды еще и «для них». Всякий раз Юра, а потом Борис, русский парень, сменивший Юру, когда того ранили, уносили с собой не только известия о продвижении Красной Армии и о втором фронте. Хоть что-нибудь, хоть мешочек картошки, который тебе удавалось выпросить якобы для нас, для детей, — а все-таки…

У меня мороз пробегает по коже, как вспомню про Бориса. Ах, как нам тогда повезло!

Однажды он пришел к нам еще засветло, и ты впустила его в дом через окно. Он уже бывал у нас в горнице. Включили приемник, и вы вместе стали ловить русскую станцию. Меня ты отправила на улицу, караулить. Сестренка была у дядюшки, в его приходском доме, мы навещали их чуть не каждый день. Выхожу из двери и — господи, вот ужас! Бегом обратно!

— Немецкий солдат! — еще от дверей крикнула я.

Бориса как ветром сдуло — выпрыгнул в окно.

А ты едва успела перестроить радио на Братиславу. Закрыть окно уже не хватило времени.

Двери распахнулись, и в дом вошел немец с автоматом в руке. Кто-то его надоумил, не иначе, случайно это произойти не могло. Оглядев все закутки, он остановился у окна.

— Жарко, да? — проговорил он на ломаном чешском. С трудом, но понять можно. Наверное, был из судетских немцев.

— Вода из-под картошки выкипела, — объяснила ты. На плите действительно стояла картошка.

— А ты чего домой бежать? — прикрикнул он на меня.

Я в рев. От страха, а может, подсознательно понимая, что с плачущей девчонки спрос небольшой. Ты заслонила меня своим телом.