Пол Теру - Чикагская петля

С ним постоянно заговаривали странные мужчины. Интересно, это со всеми женщинами вечером происходит? Мужчины никогда не заговаривают со странными мужчинами, но Паркер играл в эти вечера роль одинокой странной женщины, и на него постоянно обращали внимание, над ним посмеивались, чаще всего грязно. Хуже всего были пьяные: самые неуклюжие и самые приставучие. Большинство мужчин здесь — черные. Их привлекает этот блестящий парик? Но он должен был быть блондинкой. Как Шэрон. А может его неуверенная походка? На высоких каблуках он был вынужден держать спину прямо, высоко подняв голову и расправив плечи. Он шел прямо, но неуверенно, и чувствовал себя так, словно выставляет напоказ. Еще более уязвимым он чувствовал себя из-за платьев. Паркер ощущал себя большим и голым, потому что его одежда была из таких легких тканей.

Но он не отваживался отвечать мужчинам. Он не говорил ничего, просто опускал глаза и обреченно шел дальше.

Мужчины изучали ассортимент баров, а Паркер продолжал экспериментировать с одеждой. Он ловил каждый мимолетный комментарий в баре, каждое слово прохожих, принимал оклики мальчишек, сидевших у порога дома или игравших у ограды. Паркер ненавидел эти комментарии, по сути, он был одним и тем же. Правдивое и вульгарное эхо. Но, одеваясь так, играя роль странной и уязвимой — словно кукла, — он нарывался именно на эти слова. Только так он мог поддерживать хоть какой-то смысл своего пребывания в этом мире. Он понял, что так ему менее тоскливо. Это не умаляет его раскаяния, но оправдывает его безграничность и поддерживает в нем ощущение ржавения изнутри.

И он не принимал грязные замечания этих мужчин близко к сердцу. Большинство из них разговаривают с женщинами так, словно они — трансвеститы: мужчины, которые слишком ничтожны и патетичны, чтобы носить мужскую одежду.

Он сбрил все волосы на своем теле: это тоже усиливало его ощущение физической слабости. Он накладывал тонны косметики. Использовал дешевый парфюм. Выглядел намеренно смешно, а пах как после дезинфекции. Но он мог хоть как-то переносить себя только таким. Это была необходимость, своего рода епитимья, но еще в этом было отвращение, и именно от этого становилось легче.

У Паркера был секрет, который не должен знать никто: он — убийца. Своими зубами и руками он убил ту несчастную молодую девушку Шэрон в ее ужасной комнатушке. Он лишил ее жизни. Он был даже хуже того страшного человека, которому пресса дала имя Вольфман. Он должен быть один, должен один изобретать для себя свое уникальное наказание. Он должен быть изолирован и молчать. Если он только откроет рот о своем преступлении — это уже будет зло.

В какой-то день газеты неожиданно снова заговорили о Вольфмане — началась новая травля убийцы после того, как мертвой нашли у себя в квартире молодую женщину на Вест Уолтон. Ее подцепил кто-то в баре одиночек неподалеку и убил вскоре после этого. На ее теле были следы укусов.

Когда-то Паркер мечтал увидеть в газетах статью, подобную этой. Это доказало бы ему, что не он убийца, потому что этого убийства он не совершал. Но сейчас Паркер знал все лучше. Это он свел Шэрон в могилу. Возможно, он подсказал идею и убийце девушки на Вест Уолтон.

Этот бар одиночек назывался «Сладенькие». Это невинное слово было написано на футболках и кружках, которые продавались при входе. Паркер был разочарован этими глупыми сувенирами и шутливым дизайном бара: все стены в игрушках и значках с эмблемами вузов. Он ожидал чего-то брутального, более темного и зловещего. Посетители были туристами и путешественниками, точно не местными. Все были странно одеты и в шляпах. Нескольких выходцев из Чикаго, подобно Паркеру, занесло сюда, скорее всего, из любопытства: людям ведь всегда интересно все, что имеет отношение к убийствам. Но он тут же напомнил себе, что, в отличие от всех этих мужчин, не наблюдатель. Ведь он не мужчина.

Летний дождь был очень кстати — на нем был дождевик поверх черного платья. Он чувствовал, что выглядит менее вызывающе и уродливо.

Паркер сел один за маленький столик и не снял дождевик, радуясь плохому освещению и густым теням. Музыка была слишком громкой, но это отвлечение тоже было ему только на руку. Он очень не хотел попасть в один из больших и тихих баров, где его тут же заметили бы и стали воспринимать как фрика.

Его обманчивый внешний вид в этом публичном месте — ведь он был одет как женщина — делал его почти преступником, а когда он услышал в общем гуле фразу «как вон та лесбиянка», то надеялся, что это про него.