Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

— Рыбонька, ты что? Блин, тебе надо срочно успокоиться, слышишь? Истерика у тебя.

Плечи дергались, лицо перекосилось, чернел открытый рот. Ленка вскочила, усаживая подругу ровнее.

— Так. Сиди. Я за корвалолом. Сиди, поняла?

Она побежала домой, на ходу вытаскивая ключ, и так же почти на бегу, сунула, поворачивая, влетела в кухню, хватая с полочки темный пузырек. Спохватившись, загремела на сушилке чашками. Помчалась обратно, держа перед собой чашку с водой из-под крана и сжимая в кулаке пузырек. И на бегу споткнулась, когда буквально под ее рукой затрезвонил телефон. Ленка сорвала трубку, падая в ужас от громкости звонка, и от того, что сейчас вдруг скажут что-то страшное. Сказала хриплым шепотом:

— Але?

А внутри уже все рвалось к выходу. Вдруг Оля удерет? И сделает с собой что-нибудь? Она не такая, как Ленка, она однажды наглоталась таблеток, никто не знает, а Ленка знает, это страшный секрет у них был. С клятвой.

— Вы не туда попа…

Она уже хотела трубку бросить, рядом, чтоб не звонили снова, и не перебудили всех, и чтоб мама не увидела, что Ленка носится туда сюда.

— Лен? — сказал далекий голос через шум и треск, — Малая, это ты?

У Ленки ослабели ноги и она привалилась к тумбочке.

— Валик? Панч?

— Лен, подожди, я сейчас, минуту, да?

— Панч? Я не могу! Валька?

В трубке стояла тишина, шум и далекий треск и там, за треском его голос, кому-то что-то говорит, быстро и непонятно, а Ленка переминается, и кажется, растягивается, как резиновая, пытаясь одной своей стороной вытечь в полуоткрытые двери, а другой приклеиться к трубке.

— Валька, — она почти плакала, уже отрывая трубку от уха, — Панч, какой же ты дурак! Я тебя люблю, Валик Панч.

Трубка летела вниз, маленький голос оттуда сказал «Мала…», а Ленка уже кинула ее, не успев себя остановить. И вылетела из квартиры.

Помчалась по дорожке мимо скамеек, очень вовремя, хватая за рукав уходящую Олю.

— Куда собралась? Так, быстро села!

— Уйди. Не трогай меня!

— Скажите, цаца какая! Сядь!

Ленка тащила ее обратно, через кусты, усадила и, садясь рядом, сунула чашку, плеская на колени водой. Свернула колпачок, и затрясла пузырьком над чашкой.

— Пей. Оля пей. Рыбочка, давай. Молодец, хорошо.

Обняла, чувствуя под запястьем мокрые волосы и мокрую щеку. И стала укачивать, шепча всякие бессвязные мелочи.

— Все хорошо, Оль, все нормально. Хочешь, у меня поспи. Я еще тебе валерьянки там. Нет. Ну посиди еще, я тебя провожу.

— Домой, — тоскливо сказала Оля, приваливаясь к ней, — домой хочу. Спать.

— Правильно. Только поклянись мне, что ничего не сделаешь, да? Я утром приду. Хочешь в семь утра приду?

— Не-ет. Мои уедут. В девять. На огород.

— Я в девять приду. Пойдем, да?

Они снова встали. И медленно пошли по пустому двору, мимо кустов, скамеек и деревьев, мимо палисадников с тюльпанами и нарциссами, бесшумных ночных кошек. Мимо художественных мастерских под бетонным козырьком, где когда-то сидели втроем, с пьяной Викочкой Семки. Прошли забытую «серединку», над которой ронял лепестки старый абрикос, и темнели окна Сережи Кинга.

Ленка довела Олю к самой двери, и та, открыв, качнулась к ней, обняла целуя в щеку, и сразу же откачнулась, вытирая губы. Ленка досадливо рассмеялась.

— Успокойся. Чтоб ты знала, я уже с Кингом. Того на этого. Только Викусе не говори, ладно?

— Вот черт. Наш пострел, везде поспел, значит?

Ленка снова засмеялась, радуясь, что Оля шутит. Встала, упирая руки в бока и выставляя бедро. Промурлыкала роковым голосом:

— Да вот. Такая я бэд гёл, Рыбища. И ничего, видишь, не помираю. Наплюй, Олька, выживем. Ясно? Не дождутся, суки.

— Тише ты. Мать услышит.

Оля бледно улыбнулась и закрыла двери. А Ленка помчалась вниз по ступенькам, сжимая кулаки и заклиная время остановиться, а Панча — позвонить снова, когда она добежит.

Она заснула сидя, у себя на диване, держа на коленях теплую коробку телефона и положив руку на трубку. Проснулась уже утром, повела головой на затекшей шее, угрюмо посмотрела на свою руку, держащую нагретую трубку. Сползая с дивана, открыла двери и сунула аппарат на полку. Из спальни родителей слышался уже тихий разговор, а в туалете зашумела вода.

Ленка постояла еще полминуты, глядя в щелку на молчащий аппарат. Закрыла двери. Легла, подмяла подушку под щеку и заплакала, как плакала когда-то в детстве, горько и безутешно. И заснула опять, устав плакать.

Пальцы у Ленки совсем устали и кожа на подушечках горела. Она растопырила их, разглядывая красные пятна. Вадик был прав, конечно, когда фыркал, и называл белоручкой, не потому что ругался, а объяснил потом, у него на руках не кожа — наждак давным-давно, а Ленка все поссаживает, пока вырезает заготовки скорняжным ножом, пока шерфует края кожи, стесывая их до бумажной тонкости. И еще клей. Дома нужно будет намазать руки настойкой софоры, надо же доделать сандалетки. Такие красивые.