Беатрис Уильямс - За морем

Случалось, он овладевал мною с какой-то странной, исполненной нежности свирепостью, которая оставалась для меня до конца непостижимой: когда из-за ужасных заторов на федеральной автостраде он возвращался уже после заката или когда я просто по какой-то причине не слышала его приезда, и ему приходилось ходить меня искать. Впадая в состояние, граничащее с паникой, он звал меня высоким пронзительным голосом и, наконец найдя, сперва на мгновение буквально сминал в объятиях, после чего, успокоившись, бережно прижимал к груди. И целовал меня, весь дрожа и горя желанием, и я таяла, растворялась в его руках, уверяя его, что все хорошо, что я с ним, что понимаю его чувства. А потом уносил меня наверх, в спальню, и подолгу ласкал с особо обостренной, непередаваемой нежностью, и чем осторожнее были его прикосновения, тем сильнее я ощущала, как отчаянно он меня желает. В первые дни нашей близости, дивясь такой его сдержанности, я нередко поторапливала Джулиана: мол, ну, давай же, смелей, я не сломаюсь. Позднее, когда я стала понемногу подозревать, что же происходит в его душе, я вместо этого шептала, что со мной все в порядке, я в безопасности, что я никуда не денусь и буду с ним всегда, навеки.

А после он подолгу лежал на мне, крепко закрыв глаза и не произнося ни слова — драгоценнейшей, но непосильной тяжестью, — приникнув ко мне головой, зарывшись пальцами в моих волосах. Казалось, он спит, хотя я знала, что это не так.

— Ты счастлив или наоборот? — спросила я однажды, расслабленно водя туда-сюда пальцем ему вдоль позвоночника, и он в ответ пробормотал:

— Конечно, счастлив, глупышка.

Потому что, естественно, он знал, что именно это мне хочется услышать.

Но какое бы у нас обоих ни было с вечера настроение, нас неизменно ожидала долгая ночь, в итоге дарующая несказанное наслаждение уснуть рядом, прижавшись друг к другу, плоть к плоти — это сверхъестественное ощущение единения, слияния друг с другом в некую цельную и неделимую сущность, противостоящую всему прихотливому мирозданию. И если мне порой случалось проснуться среди ночи от того, что Джулиан внезапно сжимал меня в руках какой-то судорожной тревожной хваткой, я знала, что достаточно лишь повернуться и разбудить его поцелуем, и мрачные тени снов разом отступят, и он снова сделается прежним, улыбающимся, поддразнивающим Джулианом, который станет нашептывать мне на ухо что-то явно охальное на латыни, пока я снова не уплыву в сон.

И тем не менее каждое утро я просыпалась в постели одна. В те дни, когда он ездил по работе на Манхэттен, это было хотя бы объяснимо: он хотел обернуться туда и обратно до исхода дня, поэтому, конечно же, уезжал с первыми проблесками рассвета. Однако и в другие утра, сколько бы я ни пыталась проснуться пораньше и застать Джулиана, пока он никуда не ускользнул, мне этого никогда не удавалось. Ему определенно не требовалось столько спать, как мне.

И вот сейчас Джулиан целовал меня долгим, неторопливым, проникновенным поцелуем, словно старательно разворошивая угли приутихшей страсти, и мне потребовалось немало усилий, чтобы оторвать от него губы и чуть отстраниться, положив ему ладонь на грудь:

— Прошу тебя, разбуди меня завтра утром. Хотя бы разок!

— Не могу. Ты спишь так сладко и безмятежно. Я подумывал об этом, честное слово, но никак не могу заставить себя это сделать.

— Ну а если вдруг в доме пожар?

— В случае опасности — разумеется, разбужу.

— Ну, так давай считать это опасностью.

Вновь прильнув ко мне, Джулиан щекотнул смешком мне кожу.

— Опасность в том, что ты никогда не получишь привилегии обонять по утрам мое благоуханное дыхание?

— У бессмертного Джулиана Эшфорда не может быть изо рта какого-то утреннего духа.

— Au contraire, [52] Напротив (фр.). миссис Эшфорд. — Джулиану очень нравилось время от времени меня так называть и видеть мое разом напрягшееся лицо. Или же он именовал меня «леди Честертон», когда уж совсем хотел сбить с толку. — У вас странные, однако, представления обо мне, сударыня.

— Джулиан, ну пожалуйста! Обещаю, что ты не пожалеешь.

Это заставило его остановиться:

— А поточнее?

— Я приготовлю тебе завтрак, — промурлыкала я ему на ухо.

— Завтрак? — просиял он. Это было явно лучше, чем он ожидал.

— О да. Вкуснейшую яичницу, — поцеловала я его в подбородок, — с беконом, — двинулась я губами по его шее, — и колбасой, — чмокнула во впадинку внизу горла. — А еще с тостом. С горячим тостом, буквально обтекающим сливочным маслом…