Беатрис Уильямс - За морем

Да я, собственно, этому и не противилась, пребывая в безумном, безоглядном восторге всепоглощающей любви. Мое лето проносилось в чудесном восхитительном дурмане: день за днем мы то купались и нежились на солнышке где-нибудь на пляже, то гоняли на юрком легком катере Джулиана к Лонг-Айленду, то оглядывали достопримечательности ближайших городков или же просто шатались по магазинам. Иной раз мы сперва катались на лодке по реке, то сплавляясь по течению, то гребя вверх, пока не становилось слишком жарко, после чего Джулиан на пару часов скрывался у себя в библиотеке, устраивая конференц-связь с адвокатами или своими трейдерами, и все оставшееся время принадлежало лишь нам двоим. Оставалось только придумать, что делать и куда отправиться. Как-то раз сразились в мини-гольф, в котором «достопочтенный сэр, капитан Джулиан Эшфорд» играл до безобразия неспортивно, то отвлекая мое внимание в момент удара, то, как в крокете, выбивая мой мяч собственным, после чего бессовестно пытался ускользнуть от признания нарушения.

Разумеется, бывали и совсем другие дни: когда он на весь день уезжал на Манхэттен — раз или два в неделю. Тогда я старалась всячески себя занять: то работала в саду, то читала книгу за книгой, то рассылала озадаченным домашним и подружкам обнадеживающие жизнерадостные мейлы (дескать, «чудесно провожу лето! Здесь потрясающе! Свежий воздух, пляжи…»), то выкладывала на давно заброшенной странице в «Фейсбуке» фотографии со своим сияющим от счастья лицом. Я пекла домашний хлеб, делала для себя какие-то скромные покупки, выполняла мелкие поручения. И каждый месяц, высылая своей соседке по квартире чек на оплату аренды, изумлялась этой незатейливой полноте своего существования — тому, как, не совершая ничего мало-мальски значительного, не бывая нигде дальше окрестностей Ньюпорта, я чувствовала себя куда более связанной с окружающим миром, нежели за три года беспрестанной круговерти на Уолл-стрит.

И все же, что бы я ни делала, насколько бы ни удавалось мне чем-то себя занять или даже поразвлечь, я сильно тосковала по Джулиану. Чувство было такое, будто я внезапно лишалась какой-то весьма значимой части тела. Мы, конечно, обменивались электронными посланиями, и он неизменно звонил мне хотя бы пару раз на дню, в промежутках между встречами, однако это едва ли помогало заполнить разверзшуюся пустоту. Я старалась не считать минуты до восьми вечера — самое раннее, когда я могла его ожидать, — и не слоняться у парадной двери, прислушиваясь, не зашуршит ли шинами его авто по гравийной дорожке. Но я все равно всегда знала о его приезде. Я чувствовала его возвращение: дом словно озарялся солнцем, когда он входил, и тупая, ноющая боль тоски по нему вмиг исцелялась, и наши с ним разрозненные части вновь благополучно воссоединялись.

— Вот мы и вместе, любимая, — говорил он, протягивая ко мне руки, и, едва я попадала к нему в объятия, кружил меня в воздухе, или целовал глубоким, отнимающим дыхание поцелуем, или вальсировал со мной по комнате.

А как мы проводили вечера! Бывало, мы отправлялись куда-нибудь поужинать или в кино, но чаще всего оставались дома. Джулиан порой играл мне на рояле Шопена, Бетховена или Моцарта, которых я очень любила, а также регтайм и старые песни английских мюзик-холлов с довольно сальными кабацкими стишками, которые звучали еще смешнее оттого, что Джулиан — как он меня, впрочем, и предупреждал — ну совершенно не умел петь. Иной раз он загружал на свой айпод музыку со старых грампластинок и показывал мне, как танцевать вальс, польку или как выделывать тёрки-трот, или банни-хоп, или гризли-бер, пока мы, изнемогая от хохота, не падали на пол гостиной. Иногда вечерами я заставляла Джулиана обучать меня основным приемам фехтования, бокса, крикета, регби. Затем я, в свою очередь, просвещала его по части американского футбола, уделяя особое внимание истории и агиографии команды «Грин-Бей Пэкерз». Или же я пела для Джулиана, или он усаживал меня на диван и декламировал отрывки из Шекспира, Гомера или Уордсворта или веселил меня уморительными виршами, что он подцепил в каком-нибудь пабе. При этом его выразительнейший голос без труда модулировал от высоких звуков к самым басам, четко выговаривая каждое слово. Я могла бы слушать его всю ночь напролет! Чего, естественно, никогда не получалось.

С каждым новым днем лета мы желали друг друга со все большей откровенностью, с невероятным плотским влечением, как будто этой неопровержимой осязательностью нашего физического единения мы могли как-то подчинить себе таинственный капризный рок, что свел нас вместе. Я частенько задавалась вопросом, не чувствует ли Джулиан это даже острее меня. Он всегда норовил прикоснуться ко мне, удержать рукой, привлечь к себе, и все его жесты в отношении меня — всегда нетерпеливые и неотступные — как будто доставляли ему скорее облегчение, чем радость.