Геннадий Марченко - Выживший

Вот такой вот батюшка, который ещё и умудрился как-то заговорить занывший зуб простой молитвой, приложив к моей щеке свою теплую ладонь. Как тут не поверить в силы небесные?!

- А ты крещёный? - спросил меня однажды отец Илларион.

- Да, только не с младенчества.

Это было правдой, при отце-офицере, без пяти минут коммунисте, крестить новорожденного было плохой идеей, хотя бабушка и настаивала. Крестился я уже в армии, таинство совершил наш батальонный батюшка, отец Филарет, окунув помимо меня в холодные воды Аргуна ещё двоих ребят.

- А крест носишь?

- Был у меня на шнурке серебряный образок с Георгием-Победоносцем, ещё в СИЗО конфисковали.

- Тогда держи.

Запустив руку куда-то в недра ватника, он извлек оттуда простенький, но с любовью вырезанный деревянный крестик на обычном шнурке.

- Носи и веруй, что Господь не оставит тебя в скитаниях твоих.

- Спасибо, отец Илларион! - от всего сердца поблагодарил я, надевая распятие.

К середине января я уже более-менее вжился в лагерную действительность. Исподволь посещала мысль, что не так уж и плохо оттянуть весь срок таким макаром, работая грузчиком при ремзаводе и общаясь с интересными собеседниками - отцом Илларионом и Олегом Волковым. Но оказалось, что урки про меня помнили и были в курсе моего времяпрепровождения. Наверное, кто-то из наших проболтался, из тех, с кем я выходил на смену.

- А ты, слухи ходят, с попом спелся? - заявил мне однажды Валет, ковыряя спичкой в зубах.

- Почему сразу спелся? - осторожно возразил я. - Захаживаю к нему в столярку, общаемся. Чего ж не пообщаться с умным человеком...

- А мы, значит, тебя не устраиваем, умишком не доросли, - скорее констатировал, чем спросил урка.

Мда, как-то я поторопился с ответом, этим ребятишкам только дай повод прицепиться к любому неосторожно сказанному слову. А в следующий миг меня затопила злость и к себе, и к Валету, и вообще ко всем блатным, кучкующимся в нашем бараке. Какого хера я тут перед ними прогибаюсь?! В Бутырке не испугался блатарей сразу поставить на место, что ж тут-то, очко заиграло? Потому что их больше, ежели тот же Валет клич кинет по баракам, и всем скопом они меня уделают? И сколько так терпеть? Дальше-то, почуяв слабину, они только больше наседать станут. 'Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас' - пел когда-то Макар. И хотя с его последними высказываниями после 2014-го я не всегда согласен, в песнях он частенько выдавал умные мысли.

- Слушай, Валет, у вас свои интересы, у меня свои, - стараясь говорить ровно, ответил я. - Я к вам не лезу, и вы меня не трогайте.

- А то что? - вроде как лениво поинтересовался урка, не вынимая спичку изо рта.

- Плохо будет.

И, ничего более не говоря, я отправился к своей шконке. К слову, науськанный рассказом Иллариона, я взял в лагерной библиотеке 'Войну и мир', которые в прежней жизни так и не удосужился прочитать, и сейчас намеревался продолжить чтение с заложенной накануне вечером 3-й главы.

'Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, - красавица княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем - Мортемар и Анна Павловна...'

Все-таки слабовата лампочка, всего одна на весь барак, так через месяц и зрения можно лишиться. Хорошо бы скоммуниздить где-нибудь индивидуальную керосинку. Керосин в мастерских имелся, у меня там завязались неплохие отношения с мастером Семочко, уж бутылку он может отлить. Семочко ещё недавно был зеком, сев якобы за вредительство на производстве, но минувшие осенью вышло ему послабление, и он получил свободу. Однако уезжать отсюда по какой-то причине не захотел, остался на заводе вольнонаемным. И не он один, кстати, по слухам. Таковых было ещё несколько человек. Ну а что, нет у людей семьи, ехать не к кому, а тут вроде как и привыкли. У Семочко, между прочим, жена и дочь погибли во время его отсидки в Ухтпечлаге, утонули в Черном море вместе с напоровшимся на подводные камни теплоходом, а с ними ещё под сотню человек. Тела так и не нашли, так что даже съездить на могилки поклониться было некуда.

Тут ещё доморощенный поэт надрывался перед уголовниками, зарабатывая лишний кусок сухаря с парой глотков чифиря. Да и то не факт, что обломится. Прознали урки, что в нашем этапе рифмоплет затесался, Костя Ерохин, который в прежней жизни в многотиражку стихи пописывал, и стали его доводить требованиями сочинить что-нибудь о тяготах жизни в неволе. Пообещали не бить, а иногда даже и подкармливать. На его месте, наверное, согласился бы любой, вот и сейчас Костя декламировал свой очередной опус. Причем декламировал с чувством, напоминая когда-то виденного в хронике выступление Андрея Вознесенского.