Геннадий Марченко - Выживший

Я пожимал плечами. Скорее всего, накинут срок как 'саморубу'. И ведь виной тому во многом не только тяжелые условия работы, но и эти самые уголовники, заставлявшие его ночи напролет изображать напольные часы.

Что, надо было заступиться? Ага, вот это в уголовной среде самое распоследнее дело. Здесь действует неписанное правило - каждый отвечает за себя. Если ты, конечно, не вор в законе, как Валет. Ещё в той жизни знакомый рассказывал, что, проявив жалость к сокамернику, можно нарваться на серьезные неприятности и необходимость отвечать перед смотрящим или сходняком. Поэтому я и не рыпался. Если бы дошло до открытого столкновения, этих, жрущих и пьющих в своем блатном углу, я бы, скорее всего, раскидал. Хоть и отощал за время отсидки, но в общем-то физические кондиции при мне, не говоря уже о технике. Однако потом настало бы время кровной мести, и рассчитывать на помощь политических было глупо. Эти словно безмолвные рабы на галерах, готовы по команде идти на заклание, себя-то защитить не в состоянии.

Моя задача - продержаться весь отпущенный мне здесь срок, а если повезет - выйду на свободу раньше по какой-нибудь амнистии или за примерное поведение. А может быть, и не повезет, и вообще здесь сгнию. Но с таким настроение тут делать нечего. Такие вот депрессивные первым делом откидывают коньки.

А вообще грела мысль о побеге. Как покинуть пердела лагеря? Да очень просто - примкнуть к команде 'нефтяников'. Но я умом понимал, что такая затея обречена на провал. Куда бежать, если вокруг на сотни километров замороженная тайга! Не с голоду сдохнешь, так замерзнешь. А ещё, слышал, местные оленеводы или кто они там настропалились сдавать властям беглецов за определенную сумму. Этакие охотники за головами, ковбои недоделанные.

Нет, понятно, если ловят уголовников, им-то самое место в зоне, а если на рывок пошёл политический, которому невмоготу тянуть срок по доносу? А тут тебя какой-нибудь охотник берет на мушку и конвоирует в ближайшее отделение милиции, километров за пятьдесят, чтобы сдать с рук на руки и получить вознаграждение. Обидно, однако.

А между тем как-то незаметно наступил новый, 1938 год. По этому случаю в лагерном клубе случился праздничный концерт с участием художественной самодеятельности. Выступали как зеки, так и члены семей администрации лагеря, а также и вольнонаемные. Клуб был рассчитан на 300 мест, понятно, всё население ИТЛ сюда бы при всем желании не поместилось. Однако немалая часть зеков практически безвылазно пропадала в тайге, осваивая новые месторождения нефти, угля, радона и прочих полезных ископаемых.

Запомнилось выступление какого-то Михаила Названова, которого конферансье объявил артистом Московского художественного театра. Названов весьма экспрессивно прочитал монолог Иванова из одноименного произведения Чехова. Символично звучали строки: 'Нехороший, жалкий и ничтожный я человек. Надо быть тоже жалким, истасканным, испитым, как Паша, чтобы ещё любить меня и уважать. Как я себя презираю, боже мой! Как глубоко ненавижу я свой голос, свои шаги, свои руки, эту одежду, свои мысли. Ну, не смешно ли, не обидно ли? Ещё года нет, как был здоров и силен, был бодр, неутомим, горяч, работал этими самыми руками, говорил так, что трогал до слез даже невежд, умел плакать, когда видел горе, возмущался, когда встречал зло. Я знал, что такое вдохновение, знал прелесть и поэзию тихих ночей, когда от зари до зари сидишь за рабочим столом или тешишь свой ум мечтами. Я веровал, в будущее глядел, как в глаза родной матери... А теперь, о боже мой! утомился, не верю, в безделье провожу дни и ночи. Не слушаются ни мозг, ни руки, ни ноги. Имение идет прахом, леса трещат под топором...'

Да уж, и впрямь 'леса трещат под топором', учитывая, как вырубается вокруг вековая тайга, чтобы пустить человека к своим несметным залежам. А в целом концерт мне понравился. Не хуже, чем было на мероприятии в Одессе с моим участием. К тому же хоть какая-то отдушина в серых лагерных буднях, если не считать моих бесед в столярном цеху. Все-таки отец Илларион оказался на редкость интересным и начитанным человеком.

- Откуда я знаком с трудами Толстого, Достоевского и прочих классиков русской литературы? - переспросил он как-то меня во время очередного диалога, который всё же скорее можно отнести к монологу, потому что я ограничивался редкими и короткими вопросами. - У нас при монастыре была библиотека, в которой, как это ни странно звучит, имелись и светские сочинения. Настоятель, в общем-то, придерживался прогрессивных взглядов, возможно, что они появились там с его ведома, но я обнаружил эти книги в самом глухом углу, причем в почти новом виде. Ещё удивился: как это, отреченный от церкви Толстой - да в монастырской библиотеке! Читал украдкой, закрываясь в библиотеке на несколько часов, порой и про пищу телесную забывая, и только на службу успевая бегать. По мне, так в Достоевском больше бесов, чем в каком другом писателе. Недаром и роман у него есть под названием 'Бесы', хотя там всё подается в несколько иносказательной форме.